— Я знаю, она отлично тренирует ваших оболтусов, — продолжал Джинг-ду, и в его голосе появилась та самая отеческая интонация, которая позволяла ему говорить правду даже императорским сыновьям. — Но ей после выписки хорошо бы… будет…

Он запнулся, подбирая слова, и от этого молчания стало ещё тяжелее.

— Ну, вы понимаете… — Джинг-ду посмотрел принцу прямо в глаза. — Отдохнуть. Не сразу в строй. Потом… когда заживёт. И не только то, что сегодня.

В тишине, повисшей между ними, прозвучало то, что не было сказано: кто это сделал? как долго? почему она молчала?

Принц медленно выдохнул. Воздух вышел из лёгких с таким усилием, словно он нёс на плечах всю тяжесть прошедших боёв.

— Я понял, господин Джинг-ду, — сказал он тихо. — Я дам ей отпуск.

Врач поклонился и хотел уже уйти, но принц остановил его.

— Она спит?

— Да, Ваше Высочество. Я дал ей настой из трав. До утра не проснётся.

— Хорошо.

Джинг-ду вышел. А принц остался сидеть, глядя в одну точку на стене. Перед глазами всё ещё стояла её сломанная поза на песке, её шёпот: «Мне не больно». И сейчас, в тишине кабинета, он вдруг понял, что она не лгала. Она действительно не чувствовала боли. Потому что научилась не чувствовать. И это знание было тяжелее, чем любой удар.

Он поднялся. Прошёл к окну. На плацу было темно, только факелы мерцали по периметру, и в их свете песок казался пеплом.

Он еще так много о ней не знал. Но он знал другое: завтра она проснётся, и он не спросит её ни о чём. Не потому, что не хочет знать. А потому, что боится её ответа.

Боится, что в её глазах, серых, как утренний туман, он увидит не благодарность, а ту самую стену, которую только начал разбирать.

Он стоял у окна, и цикады снаружи пели свою бесконечную песню о том, что лето проходит, раны заживают, но следы остаются навсегда.

Следующие несколько дней Ли Сиань провела в лечебнице под бдительным оком господина Джинг-ду. К счастью, ребра были лишь треснуты, и теперь, благодаря покою и целебным снадобьям, медленно срастались. Принц, наведавшись в первый раз, отдал распоряжение: относиться к ней не как к солдату гарнизона, а как к знатной девушке. Он не стал разглагольствовать — лишь бросил на Джинг-ду и его помощников один-единственный взгляд: тяжёлый, стальной, без намёка на улыбку. Этого оказалось достаточно. Лекари всё поняли без слов.

Пару раз он приходил снова, но не пересекал порога ее покоев в лечебнице. Останавливался в дверях, наблюдая, как она сидит на кровати, уткнувшись в свиток, или смотрит в окно, уносясь мыслями куда-то очень далеко. В эти мгновения она казалась ему хрупкой фарфоровой куклой — и это лишь усиливало странное беспокойство у него в груди.

Наконец настал день выписки. Принц распорядился отнести её в павильон на паланкине. Ли Сиань, увидев эти роскошные носилки, замерла, и по её лицу пробежала тень возмущения. Но, встретившись взглядом со старым Джинг-ду, который смотрел на неё с отеческой тревогой, она стиснула зубы и молча позволила себя усадить.

Этим же вечером принц, одолеваемый беспокойством, которое он сам себе не решался признать, вновь направился в павильон «Лёгких Весенних Облаков». В основных комнатах было пусто. Инстинктивно он прошёл дальше и, отодвинув лёгкую бамбуковую ширму, замер на пороге купальни.

Воздух здесь был влажным и тёплым, пах травами и распаренным деревом. В высокой деревянной ванне, прислонившись спиной к её краю, дремала Ли Сиань. Она сидела лицом ко входу, склонив голову на грудь, руки лежали на бортиках, и вся кожа её была испещрена синяками всех оттенков — от грязно-жёлтого до зловещего лилового. Волосы небрежно собраны в пучок на макушке, словно она лишь на миг решила расслабиться. Мокрые пряди прилипли ко лбу, шее и плечам. Эта небрежность тронула его сильнее, чем любая утончённая прическа. Впервые девушка показалась ему не непобедимой воительницей, а просто женщиной — уставшей, израненной и бесконечно прекрасной.

Рядом сидели две служанки, терпеливо дожидаясь своей госпожи. Он взмахнул рукой, приказывая им выйти, и снова взглянул на девушку. Её грудь над водой тоже местами была в старых синяках.

— Я надеюсь, Вы скажете, зачем пришли, господин Чжу, когда вдоволь насмотритесь на мою грудь, — вдруг услышал он её тихий, обманчиво ровный голос.

Он резко поднял глаза. Она не двигалась, но её светло-серые глаза, холодные и ясные, уже были открыты и пристально смотрели на него. Это ошеломило. Он вспомнил, как однажды застал в ванне одну из своих наложниц — та взвизгнула, забрызгала его водой и с деланным стыдом потребовала удалиться, хотя их связывала уже не одна ночь. Ли Сиань же лежала недвижимо, словно изваяние, и её взгляд был лишён всякого смущения — в нём читалось лишь ледяное презрение.

Глядя в эти прозрачные, как зимнее небо, глаза, он вдруг с пронзительной ясностью осознал: такую женщину невозможно приручить.

— Ты меня не боишься? — спросил он.

— Вы как-то заверили меня, что Вам от меня как от женщины ничего не нужно. Вы передумали?

— Нет, не передумал, — ответил он, ощущая, как ложь горчит на языке.

— Что Вы тогда тут делаете? В моей купальне, посреди ночи… без моего приглашения. — Её фразы были отрывисты — ей явно было больно дышать, но каждое слово било точно в цель.

— Мне не нужно ничье приглашение, чтобы войти в любую дверь в моём царстве, — так же спокойно ответил он. Свою выдержку он тоже тренировал не один год.

— Вы пришли напомнить, что Вы здесь главный? А то, что я не Ваша подданная, Вы забыли? — усмехнулась она.

Принц усмехнулся в ответ. Если его учили никогда не выходить из себя, то её, похоже, учили доводить людей до белого каления — и эту школу она закончила с отличием.

— Подайте мне халат, — вдруг сказала она уверенным, приказным тоном.

— Что⁈

— Подайте мне мой халат, господин Чжу. Он висит позади Вас, на ширме. Или я о многом прошу? — она чеканила каждое слово, и в её взгляде читался вызов.

Может, утопить её в этой ванне? — грешным делом подумал принц. Ведь это немыслимо. Никто и никогда из женщин не обращался с ним как со слугой.

Стиснув зубы до хруста, он развернулся, сдернул с ширмы шёлковый халат и повернулся к ней. В этот момент Ли Сиань медленно, с трудом, но с невероятным достоинством поднялась во весь рост, повернувшись к нему спиной.

И он замер, поражённый.

Её спина — от плеч до самых лодыжек — была одной сплошной картой страданий. Фиолетовые, синие, жёлтые пятна гематом, длинные следы от старых ссадин, шрамы… Он видел изувеченные тела воинов после жестоких сеч, но вид её хрупкого, истерзанного тела вызвал в нём нечто новое: леденящий ужас, смешанный с щемящей жалостью.

— Ваше Высочество, — её голос, холодный и чёткий, вернул его к действительности. Она слегка обернулась, прикрываясь рукой. — Халат, пожалуйста.

— Ты вся в синяках, — проговорил он, заставляя себя подойти, и осторожно накинул на неё халат.

— Я каждый день по несколько часов тренирую Ваших солдат, — ответила она, не спеша и с достоинством одевая халат на мокрое, голое тело, словно это была императорская мантия. Повернулась к нему, туго завязала пояс и вышла из ванны. — Некоторые из них довольно неуклюжи. А Вы ожидали увидеть на моём теле лепестки роз?

Она прошла в спальню и, тяжело вздохнув, опустилась на колени на подушку у низкого стола. Взяв в руки фарфоровый чайник, задумалась, устало уставившись в одну точку. Принц прошёл следом, уселся напротив, наблюдая за ней. Затем, не говоря ни слова, взял у неё из рук чайник и разлил ароматный настой по двум чашкам. Она недовольно проследила за его действиями, но промолчала, лишь сжала губы.

Они молча пили чай, украдкой изучая друг друга. Наконец она не выдержала:

— А у Вас в государстве все принцы наливают чай своим пленницам, или только Вы?

— Я просто решил быть благодарным за обучение моих солдат.