На улице вечерний воздух показался ледяным после духоты лавки. Сиань дышала часто и мелко, как загнанный зверек. Принц помог ей взобраться в экипаж, усадил на мягкие подушки, сам прыгнул следом и задернул занавеси.

Она сидела, сжавшись в комок, и смотрела в одну точку. Потом медленно, будто очнувшись от дурного сна, закрыла лицо ладонями.

— Вы не перестаете меня удивлять, госпожа Ли, — тихо сказал принц, когда карета тронулась. — Вы так спокойно рассуждаете о природе вещей, о… моей особенности. Но картинка вас сломила.

— Говорить — не значит видеть, — прошептала она из-под ладоней. — О Небо… — её голос дрожал. — Я закрываю глаза и вижу каждую линию. Что мне теперь делать?

— Ну, не знаю, — он позволил себе лёгкую усмешку. — У меня эта картина и перед открытыми глазами стоит. И, смею заметить, она не добавляет аппетита к вечернему чаю.

— О боже, простите меня, Ваше Высочество.

— Ничего. Я переживу. Это не Ваша вина.

— Конечно переживете, — она вдруг хлюпнула носом, но в голосе прорезались знакомые нотки, — с вашей-то особенностью.

Принц закатил глаза и вздохнул. Её уверенность в его неполноценности, которая делала её такой расслабленной в его обществе, начинала его… беспокойть. В гарнизоне, если такие шутки дойдут до офицеров, он от них не отобьется.

— Понимаете… — Сиань опустила руки и посмотрела на него покрасневшими глазами. Она говорила торопливо, словно оправдываясь. — Меня никто не учил ни грамоте, ни письму. Никто не нанимал мне учителей. Я просто… я сидела рядом, когда занимались мои братья и сестра. И запоминала всё с одного взгляда. А потом бежала к себе и рисовала. Писать я тоже так научилась. Я запоминаю всё, что раз увидела. — Она сглотнула. — Я могу нарисовать эту… эту сцену через год. И через десять лет. Во всех подробностях.

— Может быть, — осторожно сказал принц, — если ты посмотришь на другие картины… карты, например, военные… старая память сотрется новой?

— Может быть… — в её голосе впервые мелькнула надежда. — Я не знаю.

— Тогда поехали в гарнизон. Смотреть на карты, — он постучал в стенку кареты: — Погоняй лошадей.

— Поехали, — согласилась она.

Всю оставшуюся дорогу Ли Сиань молчала, только изредка сокрушенно вздыхала, как человек, который никак не может вытряхнуть камешек из башмака.

Принц смотрел на неё и понимал: у неё не было мужчин. То, что она много знает и слышала — да, конечно, годы среди учеников отца не прошли даром. Но чьей-то женщиной она не была. Иначе не была бы шокирована до такой степени. И обсуждала она это, вероятно, только с сестрой — той самой, которой не очень повезло с мужем.

«А Лун-то, каков. Ну, погоди,» — думал принц, — «Я тебе еще устрою.»

Когда впереди показались крыши гарнизона, он решился.

— Госпожа Ли… — его голос стал серьезным. — Насчет моей особенности… Могу ли я попросить вас больше ни с кем это не обсуждать?

Она подняла на него глаза. Уже почти живые.

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Это вопрос вашей чести. — Она говорила искренне, почти торжественно. — Я не скажу никому, даже если меня будут пытать самым страшным и безжалостным образом. Но… — вдруг её губы дрогнули, — если мне кто-нибудь пообещает за этот секрет маленький скромный домик где-нибудь в самой дикой части вашего царства… боюсь, я не смогу устоять.

И она рассмеялась.

Сначала тихо, потом громче. Смех её был похож на звон ручья, прорвавшегося сквозь лед.

Принц укоризненно покачал головой, но на губах его тоже появилась тень улыбки.

И это был второй раз, когда она рассмеялась в его присутствии.

В гарнизоне Ли Сиань встретили как долгожданную гостью. Едва они с принцем ступили на полигон, офицер Чжао, проводивший вечернее построение, поднял руку — и сотня глоток рявкнула приветствие командующему и госпоже Ли. Солдаты улыбались, кто-то даже привстал на носки, чтобы увидеть своего мастера.

Сиань поприветствовала их, улыбнулась офицеру — и следом за принцем направилась в его кабинет.

— Чаю, — бросил принц на ходу слуге. — И сладостей.

Он вошёл первым, привычно сел за стол лицом к двери — так, чтобы видеть каждого входящего. Левой рукой указал на место по левую руку от себя: приглашение, которое она уже знала.

Сиань осторожно опустилась на подушку, оглядываясь.

Кабинет оказался небогат на украшения — только оружие на стенах да свитки с картами. Но взгляд её сразу же, против воли, скользнул влево. Там, в нише, за незакрытой дверью, на деревянной подставке висела боевая форма. Тысяча металлических пластин, покрытых чёрным и киноварно-красным лаком, на кожаной основе. Чешуя. А сверху — шлем с рогами и личиной.

Тот самый шлем.

Тот самый доспех.

Последние лучи закатного солнца, врываясь в окно за спиной принца, падали на металл, и чешуя вдруг вспыхивала багрянцем, словно омытая кровью. Словно живая. Словно вчерашняя.

Сиань перестала дышать.

Воспоминания нахлынули — не картинками даже, а целым водоворотом запахов, звуков, осязаемой боли. Дым, несущийся по улицам ее родного города Дасю. Крики, которые она запомнила навсегда. И фигура в чёрно-красной чешуе, рубящая всех на своём пути, идущая сквозь огонь, чтобы добраться до неё.

В висках застучало так сильно, что в глазах потемнело. Во рту пересохло, словно она сама наглоталась той самой золы.

«Как такое вообще может быть? — мысли заметались, как звери в клетке. — Этот человек… тот, кто смеётся надо мной, кто пьёт со мной чай, кто положил мне сладости… Он шёл за мной по трупам?»

Она смотрела на шлем и не могла отвести взгляд. Пальцы вцепились в подол платья, побелели.

— Ли Сиань?

Голос принца был тихим. Она повернула к нему лицо — и он, встретившись с ней взглядом, увидел всё. Увидел тот самый миг, когда мир рушится. Когда вопрос, который ты носишь в себе месяцами, вдруг находит самый неожиданный ответ.

Он проследил за её взглядом, потом снова посмотрел на неё. И не спросил. Уже знал.

— Я… — её голос сел, она прочистила горло, но оно не слушалось. — Я запомнила эти доспехи. И шлем. Запомнила, как воин в них… — она сглотнула, — шёл за мной. Убивал наших горожан. Я поклялась себе, раз я выжила и оказалась в вашем царстве, я найду его. И убью.

Она замолчала. Ей было нужно было время, чтобы собраться с силами и задать этот самый вопрос.

— Это был ты? — спросила она. И в этом вопросе не было злобы. Только последняя надежда на чудо.

— Да, — сказал принц. Просто. Без оправданий.

Она ждала, что он начнёт объяснять. Оправдываться. Лгать. Но он молчал, и эта тишина была тяжелее любых слов.

— Прости меня, если сможешь, — наконец произнёс он. — Мне очень жаль. Но ты должна понимать: это был бой.

— Это было… — она не могла подобрать слова, они рассыпались, как галька.

— Это был ответ вашему принцу за его кровавое месиво в Наньчжоу, — тихо, но твердо добавил принц.

Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра вот-вот треснут. Она смотрела на него — на его лицо, которое за эти месяцы стало почти родным, — и пыталась соединить два образа. Тот, в дыму и крови. И этот, с чайной чашкой у локтя.

Взгляд упал на стол. Справа от принца, на подставке для кистей, лежал стиль — тонкое железное перо для гравировки, длинное, острое, с удобной рукоятью.

Мысль пришла сама собой, холодная и чёткая, как удар клинка.

«Схватить за левую руку — отвлечь. Другой рукой взять перо. Вонзить под определённым углом. В глаз. Он умрёт не сразу, но точно умрёт. Его не спасут».

Она смотрела на перо и не понимала, почему её рука не двигается.

Почему она не делает этого?

Вот же он — убийца её отца, её домочадцев, всех тех парней, с которыми она бегала по крышам в детстве. Она поклялась. Она должна. Месть — это священный долг.

Но тело не слушалось. Пальцы, сжатые на коленях, не разжимались.