Она говорила спокойно, но пальцы, сжимавшие обломки, побелели.

Принц протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но она чуть отстранилась — едва заметно, достаточно, чтобы он понял: сейчас не время.

— Прости, — сказал он глухо. — Я не уберёг тебя от этого унижения. Сяо пришла сама, я не посылал её. Но я должен был предвидеть.

— Предвидеть что? — она наконец повернулась. Глаза её были сухи, но в них стояло что-то большее, чем слёзы. — Что твои женщины придут смотреть на меня, как на зверя в клетке? Что в императорском дворце меня уже называют «непокорной наложницей из Вэй»? Это не слухи, Ваше Высочество. Это приговор. И теперь… меня легко можно найти.

Принц побледнел. Он ждал этого разговора, но не так — не через сломанную материнскую палочку, не через её голос, в котором не было гнева, только усталая обречённость.

— Кто может тебя найти? — спросил он, глядя в её глаза. Он знал ответ, но он ждал, что однажды она доверится ему настолько, чтобы назвать имя и все объяснить.

Она замолчала, глядя в пустоту. Внутри у неё всё сжималось в холодный ком. «Теперь принц Ки найдёт меня в два счёта. Он услышит „боевые навыки“ и „Вэй“ — и сразу поймёт, кто это. И тогда он придёт. А если Чжу Ди решит меня не отдавать… погибнут люди. Опять. И среди них будут те, кого я уже знаю. Офицер Чжоу. Госпожа Дао. Может быть, даже эта глупая Сяо».

— Неважно кто, — ответила она наконец и отвернулась обратно к пруду. — Кто угодно, кто ищет девушку из Вэй, умеющую убивать. А там, поверь, выбор невелик. Может, это и к лучшему. — Она горько усмехнулась. — Пусть уже это случится. Мучения тела терпимы. Мучения сердца — нет.

— Я не позволю тебе вернуться в Вэй, — выдохнул принц.

— У меня есть выбор? — Она бросила короткий взгляд через плечо. Тень улыбки, горькой и колкой. — Ты увёз бы меня в усадьбу силой. Сплетни сделают своё дело, и за мной придут. А я стою здесь, в твоём павильоне, с распущенными волосами и сломанной палочкой, и думаю: что мне осталось? Даже свобода — иллюзия. Я всегда была чьей-то. Отца. Жениха. Теперь — твоей пленницей.

— Ты не пленница.

— Тогда позволь мне уйти прямо сейчас. Я хочу уйти, — она вздохнула, — но не могу. У меня теперь нет даже шпильки для волос.

Принц нахмурился, не понимая метафоры.

— Куда ты хочешь уйти? Зачем тебе шпилька?

— Разве это важно? — Она отвернулась к пруду. — Я связана по рукам и ногам. Даже волосы не могу убрать с лица, чтобы видеть, куда идти.

— Послушай, Сиань. Я был неправ. Я обидел тебя. Но не наказывай меня так. Не говори о побеге, как об единственном исходе.

Она вздохнула, вглядываясь в темную воду пруда, пока ветер не тронул воду, и рябь не исказила отражение её бледного лица.

— Доброй ночи, Ваше Высочество, — сказала она и пошла прочь.

Он не остановил её. Только смотрел вслед, пока она не скрылась в дверях павильона.

В тот же вечер у дверей Павильона Легких Весенних Облаков появилась дворцовая стража. Два человека с длинными мечами в богатых ножнах. Открыто, не таясь. Ли Сиань, выглянув, увидела их и молча закрыла дверь. «Охрана. Не пленница? Лжец».

Она положила обломки палочки на столик у изголовья — так кладут вещь, которую ещё надеются починить, но уже знают, что не смогут. Рана на плече, почти зажившая, вдруг начала ныть.

Ночью её скрутил жар. Госпожа Дао послала за господином Джинг-Ду. Один из стражников побежал к принцу.

Чжу Ди, не успев даже как следует одеться, ворвался в павильон. Доктор уже склонился над ложем, где металась Ли Сиань. Лицо её горело, с губ срывались обрывки слов — то ли молитвы, то ли проклятья.

Принц смотрел на её мечущуюся фигуру и чувствовал, как внутри всё обрывается. «Её дух бунтует, и тело отвечает болью. Это я. Я сломал её палочку для волос. Я нарушил свои обещания. Я загнал её в угол».

— Рана воспалилась, — мрачно сообщил Джинг-Ду. — Придётся вскрыть и засыпать порошком. Держите её.

Чжу Ди встал у ее изголовья, положил руки ей на плечи. Но она не вырывалась. Лежала, стиснув зубы, и только слёзы текли из-под сомкнутых век — беззвучно и неостановимо.

Уходя, лекарь задержался у двери и сказал тихо, так, чтобы слышал только принц:

— Я лишь молюсь, чтобы это не оказалось заражением крови. Если так — мы бессильны. Завтра приду ставить пиявок, но госпожа, уверен, будет против. Она их терпеть не может. Но другого выхода нет.

Когда шаги доктора стихли, принц опустился на край постели. Взял её здоровую руку — маленькую, с мозолями от меча, и поднёс к своим губам.

— Ли Сиань, — прошептал он, и голос его сел от отчаяния. — Пожалуйста. Поправляйся. Не смей умирать, слышишь? Не наказывай меня так. Я знаю, ты хочешь уйти, но я не могу тебя отпустить. Я спрячу тебя в усадьбе, я стану тебе ненавистен — но ты будешь жить. В безопасности. Далеко от принца Ки и от моего дурацкого дворца. Только выживи. Прошу тебя. Я больше ни о чём не прошу.

Он склонил голову и прижался лбом к её горячим пальцам. Снаружи занимался рассвет, холодный и безучастный. А в павильоне шла своя война — между жизнью и волей к ней, между любовью и свободой. И палочка для волос, сломанная надвое, так и лежала на столике у окна.

Едва первые лучи пронзили утренний туман, окрасив ширмы в цвет жидкого золота, как в Павильон Легких Весенних Облаков бесшумно, словно духи недуга, проникли трое. Впереди выступал господин Джинг-Ду, держа перед собой банку с пиявками, как драгоценный ларец. За ним, пригибая головы под притолокой, следовали два санитара — плечистые, угрюмые, с руками, способными гнуть подковы. В их глазах читалась мрачная решимость людей, которым предстоит держать разъярённую тигрицу.

Тигрица, однако, спала. И не просто спала, а мирно посапывала, зарывшись лицом в подушку, в то время как на самом краю постели, словно изваяние, застыл наследный принц Чжу Ди. Он лежал, не раздеваясь, на боку, вытянувшись струной, чтобы ни в коем случае не коснуться её даже тканью рукава. Лицо его во сне казалось непривычно уязвимым.

Джинг-Ду деликатно кашлянул. Принц открыл глаза мгновенно, без перехода ото сна к яви — так просыпается воин.

— Ваше Высочество, — зашептал доктор, косясь на спящую девушку. — Пиявки. Я привел санитаров, чтобы держать госпожу. Но, полагаю, Ваша помощь тоже не будет лишней.

Чжу Ди перевел взгляд на банку, где извивались скользкие твари, потом на санитаров, напоминавших мясников, потом на хрупкую фигурку под одеялом. Он представил, как эти двое навалятся на неё, как она, оскорблённая и беспомощная, начнёт вырываться и шипеть, и её рана разойдётся ещё больше.

— Оставьте нас на минуту, — велел он. — Я попробую договориться.

Санитары вышли, явно испытывая облегчение. Принц осторожно коснулся плеча девушки.

— Ли Сиань. Проснись.

Она заворочалась, недовольно сдвинув брови, и приоткрыла один глаз — мутный, непонимающий.

— Рана воспалилась, — сказал он тихо, но твердо. — Нужно ставить пиявок, иначе… господин Джинг-Ду говорит… будет плохо… очень плохо.

— Вот и славно, — прошептала она, закрывая глаз и натягивая одеяло до подбородка. — Дай мне умереть спокойно. Ненавижу этих тварей.

— Нет, не славно. — Он наклонился чуть ближе, и в голосе его прорезались просительные нотки. — Давай так: доктор будет ставить одну тебе и одну мне. По-честному.

Она приоткрыла оба глаза. Взгляд её был мутным от недосыпа и остатков жара, но достаточно ясным для того, чтобы в нём зажёгся опасный огонёк торга.

— Нет, это вовсе не по-честному. Ты их не боишься. — Она задумалась на мгновение. — Одну мне… и три тебе.

Принц издал звук, похожий на сдавленный смешок.

— Три? Ли Сиань, это уже тирания, а не медицина.

— Три, — повторила она с каменным лицом. — Или никаких.

Он покачал головой, но в глазах его плескалось облегчение от того, что она хотя бы торгуется, а не отворачивается к стене.