Меховая накидка принца. Та самая, которую он приказал принести вчера из своих покоев, чтобы она не замерзла ночью.

Сиань смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается злость. Глупая, бессмысленная злость — на кого? На накидку? На него? На себя?

Ей захотелось скинуть её на пол, растоптать, выбросить вон. Но что сделала бедная накидка? Самая лучшая в государстве, между прочим. Мех чернобурой лисицы, серебряный отлив, подкладка из шёлка.

«Утром решу», — сказала она себе. — «Утром, на свежую голову».

Она отвернулась к стене, свернулась калачиком, долго ворочалась, сбивая подушки в беспорядок, и наконец провалилась в сон без сновидений.

Утро пришло слишком быстро.

Солнце ещё только золотило верхушки деревьев, а Ли Сиань уже сидела в постели, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Вчерашний день навалился на неё всей тяжестью — книжная лавка, картинка, шлем в кабинете, железное перо на столе, его рука на её руке.

— Так почему же, — спросила она себя, и голос её прозвучал хрипло, — ради всего святого, почему я этого не сделала?

В ту же секунду дверь распахнулась, и в комнату влетели две молодые служанки в одинаковых голубых ханьфу. Они замерли на пороге, глядя на неё округлившимися глазами.

— Вы ещё кто? — Сиань натянула одеяло до подбородка.

— Ваши новые служанки, госпожа, — ответила та, что постарше, и поклонилась. — Нас прислал принц. Из императорского дворца.

— Откуда⁈ — Сиань даже привстала. — А где мои старые служанки?

Девушки переглянулись.

— Нам не ведомо, госпожа. Прикажете подавать завтрак?

— Позже. А пока оставьте меня.

Они выскользнули так же быстро, как появились. Сиань откинулась на подушки и закрыла лицо руками.

Почему она не убила его?

Она честно задала себе этот вопрос — и честно нашла ответ. Она знала его, даже не открывая глаз. Знала с той самой секунды, когда не смогла поднять руку.

Потому что он перестал быть для неё чужим.

Вот и всё. Просто и бесповоротно.

Она не хотела этого. Она сопротивлялась, как только могла. Напоминала себе о пропасти между ними — каждую минуту, каждый раз, когда он задавал свои неуместные вопросы или смотрел на неё своими невозможными глазами. Но её выработанная годами наблюдательность, её привычка запоминать всё до мельчайших деталей сыграла с ней злую шутку.

Она запоминала не только слова, но и то, как он их говорил. Запоминала его жесты, его молчание, его усмешку, когда она говорила очередную дерзость. Запоминала, как он поправлял плащ на ветру, как смотрел на карты, нахмурившись, как осторожно положил ладонь на её руку.

Шаг за шагом, слово за словом — и вот уже она не может представить, что его нет рядом.

«Он просто хотел самоутвердиться, — отчаянно сказала она себе. — Его мужское самолюбие было задето моим безразличием. Вот и всё. А я, дура, приняла всё близко к сердцу».

Она знала, что это неправда. Но готова была повторять это снова и снова, как заклинание, чтобы не дать трещине в ледяной корке вокруг сердца разойтись окончательно.

Она улыбалась ему на рынке. Поехала с ним пить чай в гарнизон. Весь гарнизон видел, как они возвращаются после целого дня отсутствия. Боже, да она вела себя как последняя дурочка!

А ведь у нее была цель. Одна-единственная цель, ради которой она согласилась жить здесь, тренировать воинов этого государства, терпеть всё. Найти убийцу своего отца, своей семьи, своих горожан — того демона в красно-чёрных доспехах — и убить его.

И она нашла. И не убила.

Потому что демон оказался человеком. Потому что этот человек смотрел на неё спокойно, положил перед ней перо и сказал: «Сделай это, освободи мою душу… и свою тоже».

Она вспомнила, как он накрыл её руку своей ладонью. Тёплой, большой рукой.

«Дурочка, — сказала она себе, и слёзы наконец потекли по щекам, потому что никто не видел. — Полная, круглая идиотка».

Она лежала так долго, пока слёзы не высохли сами. Потом умылась ледяной водой, приказала служанкам подать завтрак и съела его, не чувствуя вкуса.

Ей нужно было решить, как жить дальше.

«А чего ты хочешь, Ли Сиань? Как ты хочешь прожить свою жизнь?»

Его вопрос, заданный две недели назад, прозвучал в голове так отчётливо, словно он стоял рядом.

Тогда она знала ответ: отомстить и умереть. Или выжить и стать свободной — такой свободной, чтобы никто никогда не мог ей приказывать.

Теперь она не знала ничего. Кроме одного: ей нужно держаться от него как можно дальше.

Госпожа Дао, стоя за дверью, слышала её шаги, её молчание, её тяжёлые вздохи. Она ждала криков, истерики, битой посуды — как бывает у девушек, которые слишком много думают. Но вместо этого услышала тишину.

И подумала: «Правильно говорят, что самые опасные бури бывают не на море, а в груди человека».

Она тихонько отошла от двери и пошла докладывать принцу, что госпожа Ли проснулась, позавтракала и, кажется, приняла какое-то решение.

Решив держаться от Его высочества подальше, Ли Сиань провела весь день в мрачном расположении духа. Аппетит пропал, покупки, доставленные утром, остались нетронутыми — она даже не позволила служанкам их распаковать. Вместо этого даже села писать письмо принцу: всё это ей не нужно, пусть вернёт товары обратно на рынок.

К вечеру Его Высочество решил заглянуть в павильон Легких Весенних облаков. Он уже знал от госпожи Дао о настроении Ли Сиань, но понятия не имел, как с этим быть. Когда он вошёл во внутренний дворик её павильона, девушка стояла на горбатом мостике над прудом, заросшим кувшинками. Она смотрела в воду, но мысли её витали далеко.

Он шёл к ней своим обычным широким шагом — размашистым, уверенным, как у человека, привыкшего не обходить препятствия, а сметать их.

Она услышала шаги, подняла голову — и ужаснулась.

Как она могла не заметить раньше? Как не сопоставить? Эта походка, этот разворот плеч, эта сконцентрированная сила, исходящая от каждого движения — всё это было в том демоне, который шёл к ней сквозь дым и кровь.

Где были мои глаза? — пронеслось в голове. — Или я просто не хотела видеть?

— Ли Сиань? — он остановился в двух шагах, осторожно, как подходят к раненой птице. — Почему ты так на меня смотришь?

Она сглотнула.

— Я… Зачем вы пришли?

Принц опустил глаза. Как ей сказать, что он скучал по ней каждую минуту? Что мысли о ней не отпускали, а вместе с ними — сокрушение от того, что именно он оказался в эпицентре её горя?

— Вам лучше уйти, — её голос стал тише. — Уйти и никогда больше не приходить.

Она развернулась, чтобы уйти в дом, но он настиг её в полшага, мягко, но твёрдо повернул к себе и обнял.

Она рванулась, чтобы вырваться, но он только крепче прижал её к груди и прошептал на ухо:

— Моя ты девочка… Я всё понимаю. Правда понимаю.

Одна его рука лежала на её спине, другая гладила волосы, плечи — успокаивающе, без намёка на посягательство.

Она замерла, вся напрягшись. Не собираюсь я при нём плакать. Ни за что на свете.

— Мне так жаль, — сказал он, и в его голосе не было фальши. — Бесконечно жаль.

Она дышала глубоко и медленно, сдерживая предательский ком в горле. Он чуть отстранился, заглянул ей в лицо и поцеловал в лоб — легко, как целуют напуганного ребёнка.

— Поплачь, — сказал он просто. — Ты, наверное, никогда и не плакала толком. Можешь сейчас. А потом я, так уж и быть, разрешу тебя за это побить.

На последних словах её прорвало.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась — судорожно, взахлёб, всем тем, что копилось месяцами. А он стоял, тесно обнимая, и терпеливо гладил её по спине, не говоря ни слова. Только иногда его ладонь замирала на мгновение, словно он давал ей перевести дух, и снова продолжала мерный, успокаивающий круг.