Они ужинали. Сначала чинно, словно посторонние. Но вино брало своё — Ли Сиань отпивала по глотку из разных бутылок, и принц, наклоняясь к ней чуть ближе, чем требовали приличия, рассказывал о каждой. В его голосе звучала гордость хозяина и забота государя: об их плодородных землях, где виноград вбирает в себя золото солнца, о виноделах, чьё искусство передаётся из поколения в поколение. О горах, где тяжёл труд, но и заработок у горняков достойный — на это хватает казны. О шумных портах, где строят корабли на продажу и для своих нужд, и о беспокойных соседях, чьи происки они умеют отражать.

Девушка слушала, и по душе её, сжавшейся за эти дни до размеров крохотного зёрнышка, разливалось непривычное, обманчивое тепло. Не только от вина. Его Высочество знал нужды государства и заботился о нём. Так, может… сможет позаботиться и о ней? Тепло поднималось от живота к груди, согревало замёрзшее сердце.

Она отпила ещё один глоток, и внутренние заслонки, державшие страхи взаперти, дрогнули.

— Ваше Высочество, — начала она, и язык её слегка заплетался, что придавало словам беззащитную прямоту. — А насчёт нашего уговора… моей свободы. Что ты не отдашь меня никому… ни одному мужчине.

Принц замер. Он терпеливо ждал. Пауза висела в воздухе, густая, как аромат вина.

— А что, если… — она задумалась, водя пальцем по краю чаши. — Если обещание будет стоить тебе слишком… дорого?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… если это будет стоить тебе больших денег. И не только, — она неопределённо повела рукой. И, словно спохватившись, выпалила с пьяной обидой: — Хотя зачем я спрашиваю? Ты же скряга.

Принц поперхнулся воздухом. Это было так неожиданно — и так больно, — что он на мгновение лишился дара речи, мысленно перебирая горы серебра, уже потраченного на укрепление стен, закупку оружия и тайные манёвры против царства Вэй. Скряга? Ради неё он готов был опустошить казну до дна.

Но прежде чем он ответил, Ли Сиань, словно испугавшись собственной дерзости, перескочила на другую мысль, которая жужжала в её опьянённом сознании, как назойливая муха:

— А ты не знаешь, где живёт офицер Чжоу?

Вопрос был как удар хлыста. В комнате словно потемнело.

— Офицер Чжоу? — переспросил он, и голос его упал на тон. — Где-то в столице. Точнее не знаю. Почему ты спрашиваешь?

— Если я выйду за него замуж… — начала она, глядя не на принца, а в тёмный угол комнаты, где плясали тени от свечей. — Он заберёт меня отсюда, правда? Из гарнизона. Подальше от дворца. От всего.

— Замуж⁈ — слово вырвалось у него, точно осколок стекла.

— Замуж… — повторила она, и в голосе её промелькнул неподдельный ужас. — Звучит и правда ужасно. Как приговор. Но если он заберёт меня… Ведь никому не будет дела до жены простого офицера. Тихая, незаметная жизнь.

«Вот оно что, — понял принц. Холод пробрал его до костей. — Она боится не меня, а принца Ки. Боится, что я не смогу или не захочу её защитить. Не стану воевать за неё. И ищет нору, чтобы спрятаться. А я для неё — не защитник, а источник опасности».

Он смотрел на неё, а внутри всё сжималось от гнева и бессилия.

— Ли Сиань, — он заставил свой голос звучать спокойно, хотя в висках стучало. — Разве Чжоу сможет защитить тебя так, как я? Разве ты не понимаешь, что из меня защитник получился бы получше?

— Может, меня и не придётся защищать, если я буду с ним, — тихо, но с какой-то отчаянной убеждённостью сказала она. — А вот если буду с тобой — этого не избежать. — Она не добавила вслух: «И, глядя на тебя, моё сердце никогда не будет спокойно. Оно будет разрываться от любви и страха». Вместо этого она лишь вздохнула и добавила, как о решённом деле: — И у него я буду единственной женой. Столько плюсов. И жалованья ты мне больше не платишь… одной мне не прожить. Зря я ему отказала тогда. Глупая была.

Она беззаботно, по-детски зевнула, прикрыв рот ладошкой, и заключила с усталым равнодушием, которое было хуже ножа:

— Завтра же напишу ему, что согласна. Надеюсь, он ещё не передумал. — И, заметив его застывшее лицо с закрытыми глазами, добавила с пьяной дерзостью: — Ваше Высочество, вы сидя заснули?

Его Высочество действительно закрыл глаза. Он держался из последних сил, вспоминая всё, чему учил его старый наставник: «В покое и равновесии — сила. Не давай ветру качать твоё озеро». Он представил себе гладь того самого озера, но вместо воды видел её лицо. Открыв глаза, он посмотрел на девушку взглядом, в котором смешались нежность, боль и стальная, неколебимая решимость.

— Знаешь что, Ваше Высочество, — не унималась она, — вы всё-таки совершенно не умеете пить. Сидя заснули! Давайте, идите-ка уже к себе. И мне на сегодня, пожалуй, хватит.

С этими словами она, чуть покачиваясь, поднялась из-за стола. Медленно, словно во сне, подошла к кровати и попыталась развязать пояс. Пальцы не слушались, теребили шёлк без толку. Решив с ним не мучиться, она села, бесцеремонно сбросила обувь — один башмачок отлетел в сторону стола, — отвернула одеяло и легла спиной к принцу. Демонстративно. Стена из её хрупкой спины, увенчанная растрёпанными волосами.

Принц молча наблюдал за этими манипуляциями. В тишине было слышно, как трещит фитиль свечи. Всё внутри него дрожало, но разум был холоден и ясен. «Ты абсолютно прав с тем, что задумал, — размышлял он, глядя на её напряжённые плечи. — Послезавтра я увезу тебя в усадьбу. Завтра я не отойду от тебя ни на шаг, и ты не успеешь наломать дров. А там… у нас будет тишина и время. Там я разберусь с твоими страхами».

Посидев ещё немного, он встал. Не за тем, чтобы уйти. Ноги сами принесли его к ее постели. Ли Сиань, похоже, провалилась в сон сразу, как только голова её коснулась сгиба локтя. Подушка, как всегда, сиротливо белела рядом. Чжу Ди опустился на край кровати, и та чуть слышно скрипнула. С бесконечной осторожностью, словно прикасаясь к лепесткам драгоценной хризантемы, он вытащил из её волос шпильку, одолженную госпожой Дао. Прядь волос упала ей на щёку. Он вспомнил, как узнал, что у неё была всего одна материнская заколка на все случаи жизни. Эта мысль сейчас отозвалась в нём щемящей нежностью.

Затем, повинуясь порыву, который был сильнее всех наставлений о приличиях, он осторожно отвернул одеяло. Его пальцы нашли её пояс и, вместо того чтобы просто расслабить, мягко, но настойчиво высвободили его совсем. Дыхание её было ровным и тёплым.

Он накрыл её одеялом и выпрямился. Нужно было идти. В пустой, холодный дворец. Но ноги не слушались. Он так скучал. Так смертельно, изнурительно скучал и переживал все эти дни, что сейчас не мог оторвать от неё взгляда. Он больше не мог оставить её одну.

Решение пришло простое и окончательное, как восход солнца. Он снял обувь, затем расшитый драконами ремень и верхнее платье. Ткань с тихим шёпотом легла на пол. Оставшись в нижнем одеянии, он так же тихо лёг рядом, укрывшись одним с ней одеялом. Кровать приняла их обоих, словно давно ждала.

Он лежал на спине, боясь дышать. А затем повернулся на бок, лицом к её спине. Она была его упрямой, невозможной, колючей и такой ранимой девушкой. Его любимой. Медленно, едва касаясь, он провёл ладонью по её волосам, рассыпавшимся по подушке. Нежно, почти невесомо, поцеловал в макушку. Тепло её тела и запах волос обволакивали его, даря горькое, пронзительное счастье покоя.

Он знал, что эта ночь — лишь затишье. Что утром, как только она откроет глаза и поймёт, что он рядом, начнётся новый поединок. И ему снова предстоит победить. Победить её страх, её упрямство, завоевать право заботиться о ней. Но пока что — в этой тёмной комнате, в этой тишине — он просто был рядом. И этого было достаточно.

Пробуждение обрушилось на Ли Сиань мгновенно, безжалостной волной. Сначала — тепло и запах кожи, нагретой на солнце, и жасмина. Такой знакомый, мужской, окруживший её со всех сторон. Её щека покоилась на твёрдой груди, обтянутой тонким шёлком. Сердце под этим шёлком билось ровно и сильно.