Ли Сиань, не ожидая более гостей, вынула из тугого узла волос длинную шпильку и, запустив пальцы в тяжёлую массу, с облегчением распустила их по плечам. Вечерний воздух, прохладный и лёгкий, коснулся разгорячённой кожи — она прикрыла глаза, наслаждаясь этим мигом свободы. Расстегнула верхнюю пару застёжек на простом мужском платье, в котором вела тренировки, откинулась на спинку стула, сложила руки на животе и позволила себе просто быть. Ни воином, ни пленницей, ни невестой — просто человеком, уставшим после долгого дня.

В павильоне царила тишина. Где-то вдалеке перекликались стражи, пахло ночными цветами и сыростью от пруда. Она почти задремала — так хорошо, так покойно было сидеть здесь, в темноте, ни о чём не думая.

Но вдруг кожей, тем особым чутьём, что отличает воина от простого человека, она ощутила чужое присутствие.

Резко выпрямившись, она повернулась к входу — и замерла.

В павильон, не докладывая о себе, широкими, властными шагами входил принц Чжу Ди.

Он увидел её расслабленной, с волосами, струящимися по плечам светлым шёлком, с открытой шеей, белевшей в полумраке. И в ту же секунду сознание пронзила яркая, как удар кинжала, картина: вот так же, с распущенными волосами, она склонялась к офицеру Чжоу в поцелуе, а тот ласкал её шею — прямо здесь, за столом, в тени старого клена.

Ярость и ревность, горячая, беспричинная, ударили ему в голову, вытеснив всё — и цель визита, и вежливость, и здравый смысл.

Девушка же смотрела на приближающегося мужчину в полном недоумении. Снится он ей? Или в самом деле решил явиться так поздно, без приглашения, без предупреждения?

Он остановился напротив, сложил руки на груди и уставился на неё взглядом чернее ночи.

И тогда она опомнилась.

Молниеносно собрав волосы, она воткнула в них шпильку, затянув узел так туго, что заболела кожа. Нахмурилась и, игнорируя все церемонии, спросила:

— Что-то случилось?

— Ты принимаешь в своём павильоне мужчин? — сорвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык.

— В каком это смысле «принимаю»? — она откинула голову, глаза сузились, в них зажглись опасные искры.

— Сидишь тут, растрёпанная, с распахнутым воротом, с губами, распухшими от поцелуев…

Она машинально дотронулась до губ — и правда, чуть припухшие, но оттого, что днём грызла травинку, задумавшись. Потом, спохватившись, резко запахнула ворот платья, сжимая ткань в кулаке.

— Слишком поздно для визитов к одинокой девушке, господин Чжу. Вы не находите?

— Поздно для меня, но не для офицера Чжоу?

— Он уже давно ушёл.

— Значит, он всё-таки здесь был?

Она промолчала. Только пожала плечами — небрежно, с вызовом.

— Зачем он приходил?

Ли Сиань отвернулась, чувствуя, как гнев начинает пульсировать в висках. С чего вдруг этот допрос? Она каждый день видится с офицером Чжоу — утром и вечером. Что сейчас-то не так?

— Я спрашиваю тебя, Ли Сиань.

— Не припоминаю, чтобы я давала вам слово отвечать на все ваши вопросы, господин Чжу. Спросите у самого офицера Чжоу, раз уж вам так не терпится.

— Я буду спрашивать того, у кого захочу, и тогда, когда захочу, — его голос прозвучал опасно тихо, обманчиво мягко, но под этой мягкостью угадывалась сталь.

— Что ж, спрашивайте, — она говорила нарочито спокойно, ровно, будто речь шла о погоде. — Только я не буду отвечать.

— Госпожа Мао! — крик прорвал вечернюю тишину, жёсткий, нетерпеливый.

Хранительница павильона возникла словно из-под земли — бесшумно, с опущенными глазами.

— Были сегодня у госпожи Ли гости?

— Так точно, Ваше Высочество. Офицер Чжоу. Они пили чай со сладостями, что он принёс. Беседовали о службе, о городе, ни о чем примечательном. Госпожа Ли просила его больше не целовать её, оставить надежды и хранить лишь дружбу. — Женщина говорила ровно, без запинки. — Волосы свои госпожа распустила и ворот распахнула уже после его ухода. Я сама видела.

Ли Сиань слушала, и с каждым словом ледяная ярость подступала к горлу, сжимая его невидимой удавкой.

— Благодарю. Можете идти, — произнёс принц, уже пожалев о своей вспышке. Поздно. Слова сказаны, свидетели вызваны, унижение свершилось.

Госпожа Мао бесшумно исчезла.

— Вот значит как! — прошептала Ли Сиань, и в голосе её звенела сталь. — «Ни о чём примечательном»… Знай я, что за мной установлен такой бдительный дозор, я бы попросила офицера Чжоу… — она сделала паузу, вонзая взгляд в принца, — заняться со мной любовью. Прямо на этом столе. Чтобы ваши соглядатаи получили зрелище, достойное своего господина.

У принца перехватило дух. Слова хлестнули его по лицу, как пощёчина.

— Как ты смеешь! — прошипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Я не желаю слышать от тебя подобного!

— А я… — она поднялась медленно, плавно, как поднимается хищник перед броском, — не желаю больше никого видеть. Ни — ко — го.

Её взгляд был столь же острым и безжалостным, как отточенный клинок.

Она рванула шпильку из волос — резко, с вызовом, — и тяжёлые волны вновь рассыпались по плечам, падая на плечи, на спину, закрывая лицо. Затем, не отрывая от него взора, с вызывающей медлительностью снова раздвинула ворот платья — медленно, дюйм за дюймом, обнажая ключицы, ложбинку между ними, верхнюю часть груди.

Принц смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Она резко развернулась и ушла в павильон, хлопнув дверью так, что резной козырек над дверью чуть не отвалился.

Чжу Ди остался один.

Стоял, сжав кулаки, и в ушах всё ещё звучали её слова: «…заняться со мной любовью. Прямо на этом столе». Бесстыдная. Бесстрашная. Невыносимая девчонка. Да как она смеет?

Он постоял ещё, пытаясь обрести контроль над бушующей внутри бурей. Никто — ни мужчина, ни женщина — не смел так с ним обращаться. Никто не бросал ему вызов в его же собственном дворце, в его гарнизоне, под его защитой.

Мысль о наказании мелькнула и погасла, едва родившись. Наказать её? За что? За то, что защищалась? За то, что не дала себя уничтожить? За то, что была честнее его самого?

Он развернулся и вышел со двора, даже не взглянув на луну, равнодушно освещавшую его путь.

«А я ведь всего лишь хотел спросить, как её дела…» — с горечью думал он, шагая по тёмной дороге.

Надо будет поговорить с госпожой Мао. Он не требовал от неё столь унизительного шпионажа. Он вообще ничего не требовал — только присматривать, оберегать, докладывать, если случится беда. А она доложила о поцелуе, о чае, о дружбе. И теперь это будет стоять между ним и Ли Сиань стеной.

Ночью ему приснился сон.

Ли Сиань входит в его кабинет. Не докладываясь, не стучась — просто входит, бесшумно, как кошка. На ней то самое простое мужское платье, в котором она сидела вечером. Волосы убраны в тугой узел.

Она останавливается напротив его стола, смотрит долгим, тёмным взглядом. Потом медленно, глядя ему прямо в глаза, выдёргивает шпильку — и волосы водопадом ниспадают на плечи, на грудь, текут блестящим шёлком до пояса.

— Ваше Высочество, — говорит она, и в её глазах пляшут демоны, те самые, что днём жгли его своей ненавистью. — Займитесь со мной любовью. Прямо здесь, на вашем столе.

Он просыпается рывком, с колотящимся сердцем, с пересохшим ртом.

Вокруг — темнота. Тишина. Только где-то далеко кричит ночная птица.

Он лежит, глядя в потолок, и до самого рассвета ворочается в постели, не в силах изгнать из памяти ни её слов, ни её образа. Ни дневного, гневного, с клинками во взгляде. Ни ночного, с демонами в глазах, приходящего во сне.

Что ты со мной делаешь, Ли Сиань? — думает он, но ответа нет.

Только луна, равнодушная ко всему, плывёт по небу, и в павильоне «Легких весенних облаков», спит женщина, которая даже не подозревает, что стала его единственной мыслью.