— Я не знал, кто она! Будь я уверен, что под мужской одеждой скрывается такая… такая… — принц не нашел слов. — Я бы прикончил ее на месте, — закончил он с неподдельной яростью.

Генерал Гао, прекрасно зная, что его повелитель никогда не поднимал руку на женщин и детей, даже вражеских, тихо усмехнулся.

— Но она была в мужском платье, — продолжал принц, взяв себя в руки, — и положила немало моих солдат. А потом… потом она рухнула без чувств. И глядя на это исхудавшее, беспомощное существо, я… сжалился.

— Мой принц, — генерал налил ему чаю, и его движения были полны древнего, ритуального спокойствия. — В народе ходит старая притча. Отец наставляет сына: «Не ищи в жены ни самую красивую, ибо красота увядает, ни самую добрую, ибо доброта может быть личиной. Ищи ту, с которой ты в вечной брани, ту, что вызывает в тебе и ярость, и восхищение. Ибо, приручив такую, обретешь надежную и верную спутницу на всю жизнь, равную тебе по силе духа». — Генерал отхлебнул чаю. — Кажется, Небеса сами привели к вам такую.

— К чему вы ведете, генерал? — нахмурился принц.

— К тому, Ваше Высочество, что, при всем уважении к воле госпожи Ли, решать ее судьбу все же придется вам. И чем скорее, тем лучше. Иначе, — он усмехнулся, — ее у вас попросту украдут.

— Искренне посочувствую тому, кто на это отважится, — с мрачной убежденностью произнес принц и взял в руки очередной свиток, уставившись в иероглифы, которые его взгляд отказывался видеть.

— Да, и еще одно, Ваше Высочество, — добавил генерал, глядя на то, как принц держит документ вверх ногами. — Присмотритесь к тем, кто осмелился просить руки мастера Ли. В моей долгой жизни я заметил: самые смелые воины ищут самых строптивых жен. Такие мужчины не боятся вызова. Я бы даже рекомендовал отметить их повышением. Именно в них — стальной дух вашей армии.

В этот же день, когда вечер уже плотно укутал гарнизон синими сумерками, а свечи в кабинете принца догорали, Чжу Ди так и не смог заставить себя отправиться в свои покои. Слова генерала Гао о судьбе мастера Ли засели в нём занозой — не той, что причиняет острую боль, а той, что ноет глухо и не даёт покоя.

Принудить её к браку ради порядка в гарнизоне? Мысль была настолько чужда его натуре, что он даже не рассматривал её всерьёз. Это значило бы расписаться в собственном бессилии. Но дело было не только в гордости полководца. Сама мысль о том, чтобы отдать эту женщину кому-то другому, вызывала в нём глухое, иррациональное сопротивление.

Она не была похожа на тех бесцветных девушек, что с радостью принимают любой брак, лишь бы уйти из-под родительской опеки. Ли Сиань отвергла даже Чжоу — офицера, которого сам принц считал достойнейшим из молодых воинов. Если бы она и согласилась связать жизнь с кем-то, это должен был быть человек исключительный. А может, и не в исключительности дело. Может, дело в том, что она просто не хочет никого — и точка.

«Ни один мужчина мне не нравится, и не думаю, что когда-нибудь сможет понравиться».

Эти слова, брошенные ею днём с ледяным спокойствием, больно отозвались в нём. Задели не только самолюбие, но и что-то глубже — то, чему он сам ещё не мог подобрать названия. И сейчас, в тишине опустевшего кабинета, он вдруг отчётливо понял: ему стало не всё равно. Совсем не всё равно.

Он хотел увидеть её сегодня. Не завтра, не послезавтра — сейчас. Просто увидеть, убедиться, что она есть. И ещё — сказать, что тот дурацкий допрос с госпожой Мао случился не по его приказу, что он не просил следить за ней и докладывать каждый шаг.

Не поужинав как следует, он отдал распоряжение доставить ужин на двоих в павильон «Лёгких Весенних Облаков» и, своим обычным быстрым шагом направился туда, где, как он знал, его совсем не ждали.

Ли Сиань уже собиралась ложиться, когда во дворе раздались голоса. Она сидела на кровати в колючем ночном платье — таком, в каких по здешнему обычаю полагалось спать незамужним девушкам, — и с силой заплетала волосы в косу, словно пыталась вплести в неё все дневные неурядицы.

Она не любила спать с распущенными волосами. И колючие ночные платья не любила. И если уж говорить начистоту, в этот вечер её раздражало всё. После того разговора в кабинете принца внутри поселилась тяжёлая, липкая муть.

Когда они с Чжоу вышли от принца, она устроила ему настоящую взбучку. Он молча выслушал, развернулся и ушёл, но выражение его тёмных глаз — растерянное, обиженное, почти детское — до сих пор стояло перед её мысленным взором.

Осознание, что она причинила боль человеку, который желал ей только добра, заставляло сердце сжиматься от досады и непонятной вины. И злости — на себя, на Чжоу, на принца, на весь этот дурацкий гарнизон с его дурацкими порядками.

— Госпожа, там Его Высочество… — робко начала служанка, просунув голову в дверь. — Велел передать, что ждёт вас во дворе. Сказал, если спите — разбудить, ведь завтра у вас выходной.

Ли Сиань замерла с наполовину заплетённой косой.

— Что ему нужно в такой час? — вырвалось у неё раньше, чем она успела прикусить язык.

Служанка лишь виновато пожала плечами.

«Вот уж кому совершенно наплевать на моё мнение и желания», — с нарастающим раздражением подумала девушка. — «И зачем он пришёл? Уговаривать выйти замуж хотя бы за кого-нибудь, чтобы не волноваться за свой гарнизон?»

Она представила эту картину, и вдруг в голову пришла совершенно дикая, абсурдная мысль. А что, если выйти и сделать вид, что согласна? Предложить ему устроить для женихов смотрины — настоящий конкурс, с испытаниями, как для воинов. А потом под благовидным предлогом отказать всем, объявив, что ни один не достоин. Вот была бы потеха! Она даже усмехнулась, представив лицо принца.

Усмешка вышла кривой и злой. Нет, это слишком мелко. И потом, он же не дурак, поймёт.

Она ещё немного посидела на кровати, борясь с желанием просто лечь и накрыться одеялом с головой. Но служанки, хоть и сочувствовали ей, были не на её стороне — ослушаться самого принца они не могли. А если она откажется выходить, он, чего доброго, и сам заявится в спальню. Она бы даже не удивилась.

— Ладно, — выдохнула она, поднимаясь. — Разбудить так разбудить.

Ночное платье под халатом — вполне достаточно. Много чести переодеваться и причёсываться ради него. Она накинула верхний халат, туго затянула пояс на талии, при этом с раздражением вспомнив, как ловко он управляется с узлами. Перекинула недоплетённую косу за спину и вышла во двор.

Он сидел за столом, сложив руки перед собой в замок, и смотрел куда-то в темноту сада, погружённый в свои мысли. Она ощутила его присутствие ещё до того, как увидела — кожей, тем особым чутьём, которое не обманывало никогда. Он будто заполнял собой всё пространство, нарушая её покой одной лишь своей раздражающей, тяжёлой мужской энергией.

«Наверное, их высочеств этому в специальных школах учат, — сердито подумала она, приближаясь. — Иметь власть даже над воздухом и пространством».

Он услышал шаги, повернул голову — и моргнул от удивления.

Девушка шла к нему с плохо скрытым недовольством на лице, с недоплетённой косой, в простом домашнем халате, какие носят только в кругу семьи, а не для встречи гостей, тем более мужчин, тем более глубокой ночью.

Его это позабавило. В ней не было ни капли жеманства, ни желания понравиться, принарядиться, приукрасить себя. Она вышла такой, какая есть — усталой, раздражённой, неготовой к гостям. И отчего-то это показалось ему удивительно правильным.

«Как будто жена встречает запоздавшего мужа», — мелькнула неожиданная мысль. И он, подчиняясь какому-то внутреннему порыву, сказал мягко и тихо:

— Прости, Сиань, что потревожил тебя так поздно.

Она удивлённо вскинула бровь. «Прости»? Он? Её? За потревоженный сон? Это было так неожиданно, что на миг она растерялась. Но мгновенно взяла себя в руки — и приняла условия игры. Уселась напротив него, облокотилась на стол и вкрадчиво, с ядовитой любезностью произнесла: