Слабая улыбка снова тронула ее губы, но тут же была сметена зевком, который она едва успела прикрыть ладонью. Силы покидали ее, утекали, как вода сквозь пальцы.

Но он не мог остановиться. Не сейчас. Слишком многое стояло на кону.

— И это все? — настаивал он, не давая ей уйти от ответа, спрятаться в сон, в слабость, в молчание. — Долг жизни и готовность умереть за принца? Это все причины?

Ее взгляд дрогнул. Впервые за весь разговор в нем мелькнуло что-то беззащитное, обнаженное. Она опустила ресницы и отвернулась к стене.

А потом она заговорила. Тихо. Устало. Голосом, в котором не было ни дерзости, ни отговорок, ни игры.

— Не заставляйте меня жалеть о моем поступке, Ваше Высочество. Не спрашивайте меня больше ни о чем. Я устала и хочу спать.

Он смотрел на нее, на растрепанные светлые волосы, на то, как напряжены плечи, несмотря на усталость, — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от обиды. От понимания. Она дала ему ровно столько, сколько могла сейчас выдержать. И просила не требовать большего.

В этот момент в палату внесли еду. Запахло горячим рисом, пряным мясом, чем-то домашним и простым. Он, не говоря ни слова, отставил поднос на низкий столик у постели, а потом аккуратно, очень аккуратно, посадил девушку на кровати, подложив под спину подушки. Она была легкой, слишком легкой, и от этого в груди снова заныло.

Он взял пиалу с рисом и кусочками мяса, зачерпнул ложку и поднес к ее губам.

Она попыталась возразить — слабо, почти машинально:

— У меня есть вторая рука. Вполне пригодная, чтобы поесть самой.

Он ничего не ответил. Только поднял бровь — одно-единственное, почти незаметное движение, — и его молчаливая воля в этот раз оказалась сильнее ее упрямства.

Он кормил ее медленно, терпеливо, не произнося ни слова, и в этом молчании было больше нежности, чем во всех признаниях мира.

Потом он уложил ее обратно в постель — так же бережно, словно она была сделана из лепестков лотоса, — и, едва коснувшись губами, поцеловал в лоб. Лоб был прохладным, и это на мгновение успокоило его.

Он уже собрался выходить, когда ее голос остановил его у самой двери:

— Ваше Высочество.

Он обернулся. Она смотрела на него — усталая, бледная, но с той самой искрой, которую он так любил.

— Я, наверное, здесь на пару-тройку дней. Если вам не сложно… попросите кого-нибудь принести мне пару книг из моего павильона. Пожалуйста. Непрочитанные лежат на столике у окна.

Он кивнул. И вышел, оставив ее наедине с болью и мыслями, которые она изо всех сил пыталась выгнать из головы. Мыслями, которые все равно возвращались — к нему, к его рукам, к его голосу, к этому странному, пугающему и одновременно сладкому чувству, которого она боялась больше всего на свете.

— Ночью у госпожи может начаться жар, — встревоженно сокрушался господин Джинг-Ду, когда принц зашел к нему справиться о состоянии девушки. Лекарь мял в руках край своего халата, и это выдавало его волнение больше, чем слова. — Рана глубокая, может пойти заражение. Мы присмотрим за ней, Ваше Высочество. Вы можете наведаться к нам завтра утром.

Принц посмотрел на него. Взгляд был тяжелым, неподвижным — так смотрят люди, которые только что заглянули в бездну и не уверены, что вернулись обратно.

— Нет. Я вернусь вечером, — ответил он голосом, не терпящим возражений. А потом добавил, медленно, разделяя слова, чтобы они впечатались в память лекаря намертво: — И если с ней что-нибудь случится до этого времени…

— Конечно, конечно, Ваше Высочество! — заверил его лекарь. — Я лично за всем прослежу!

Он поклонился, и в поклоне этом было больше страха, чем почтения. Страха не перед принцем — перед тем, что стояло за его глазами.

Госпожа Дао замерла у входа в павильон Легких Весенних Облаков, увидев гостя. Он шел к ней быстрыми, резкими шагами — так ходят люди, которым некогда дышать, некогда останавливаться, потому что стоит остановиться, и навалится все разом. Таким хмурым и обеспокоенным она его еще не видела. Даже в те дни, когда решалась судьба государства, лицо его не было таким… потерянным.

— Госпожа Дао, госпожа Ли ранена. Она в лечебнице гарнизона. Пожалуйста, наведайтесь к ней через часа два, узнайте, что ей нужно, и принесите.

— Что случилось, Ваше Высочество? — обмерла женщина, прижимая руки к груди.

— На нас напали разбойники по дороге назад. Госпожа Ли спасла мне жизнь, хотя в тот момент ее тоже могли убить. Ее ранили в плечо ножом и… довольно глубоко.

Он произнес это ровно, почти буднично, но в самой этой ровности было больше боли, чем в любом крике.

И вдруг — к его полному, абсолютному изумлению — лицо госпожи Дао озарилось радостью. Она просияла, как весеннее солнце после затяжных дождей.

— Но ведь это прекрасно!

Принц воззрился на нее с подозрением, как на безумную.

— Я имею в виду, — поспешно пояснила она, спохватившись, — что это значит, что вы ей далеко не безразличны.

Он промолчал. Вспомнил ее усталое лицо, ее просьбу не спрашивать больше ни о чем, ее уход в молчание, как в крепость.

— Я спросил ее об этом, — сказал он глухо. — Но она упомянула лишь долг жизни и то, что признала во мне принца. И то как-то это все странно прозвучало. Отстраненно.

Госпожа Дао подалась вперед, понизив голос до шепота, словно они обсуждали государственную тайну:

— Ваше Высочество, может, мне поговорить с ней? Может, она сдержана в своих чувствах, потому что боится, как все девушки, ну… вашего нефритового жезла? Ну, вы понимаете, о чем я.

Принц резко выпрямился. Лицо его стало жестким.

— Нет. Не думаю, что проблема в этом, — отрезал он. — Не надо с ней ни о чем таком говорить. Я сам разберусь.

Он прошел мимо нее в павильон, к столику у окна. Там, аккуратной стопкой, лежали книги, которые она просила, — те самые, непрочитанные. Он взял верхние две и задумался.

Она хотела читать. Даже сейчас, истекая кровью, с раной, которая еще могла воспалиться, с болью, которая, он знал, будет мучить ее ночью, — она думала о книгах. И в этой простой просьбе принести книги из ее павильона, из того мира, который он для нее создал, он прочитал нечто большее.

Она просила принести ей кусочек дома. Того дома, которым стал для нее этот павильон. Того дома, который он ей дал.

И это значило куда больше, чем все ее неуклюжие отговорки про долг жизни и признание в нем принца. Куда больше, чем она сама, возможно, понимала.

Он прижал книги к груди и вышел из павильона. Впереди был долгий вечер и долгая ночь. И он знал, что не уснет, пока не убедится, что жар не тронул ее своим горячечным дыханием. Пока не увидит ее снова — пусть бледную, пусть слабую, но живую. И свою.

Вечернее солнце прощалось с лечебницей, дробясь в резных переплетах окна на длинные тени цвета сандалового дерева. Воздух в палате стоял густой, слоистый: внизу — сухая горечь женьшеня и полыни, выше — сладковатый, удушливый дым благовоний, выползающий из ноздрей бронзового дракона-курильницы. За окнами гарнизонной лечебницы замер сад, пустой и тихий, как и все царство Чу в эти короткие мгновения мира.

Принц стоял у приоткрытой створки и смотрел в эту пустоту. Пока Ли Сиань спала, он успел смыть с себя пыль тракта и чужую кровь, сменившую цвет с алого на бурый. Дышать стало легче ровно настолько, чтобы почувствовать, как ноет сердце.

— Мне не разрешают читать, — голос Ли Сиань был слаб, но ясен, как родник на дне оврага. Она лежала под шелком одеяла и смотрела не на принца, а на стопку книг у изголовья. — Тут такая скука, что можно умереть раньше, чем от раны. Может, Ваше Высочество мне почитает? Или у Вас дела поважнее, а Вы зашли лишь свитками одарить?

Спина принца, обтянутая тканью простого ханьфу, казалась каменной стеной, но Ли Сиань видела, как дрогнули лопатки — он улыбался.

— Выпроваживаешь? — он обернулся, и бровь его изогнулась, как лук в момент натяжения тетивы.