Тогда воин развернулся и, неспешно, но эффективно продолжая бой, пошёл навстречу загадочному мечнику. Приблизившись, он разглядел усталое, бледное лицо, ноги, готовые подкоситься, но не сломленный дух. Решимость, с которой этот юнец стоял против всех, вызывала невольное уважение.

Бу Джо тоже увидела его — огромную рогатую фигуру, неумолимо идущую к ней сквозь пламя и дым. Время, как тетива лука, замедлилось, натянулось, а потом лопнуло. Темнота пришла мгновенно, гася сознание. Последнее, что осталось в нём: рога, движущиеся прямо на неё, и мысль: «Сам дьявол… лично… пришёл за мной».

Позже ей мерещились отрывки зыбкой реальности: тряска повозки, верёвки, впивающиеся в запястья, невозможность пошевелиться. Но сил не было даже на то, чтобы окончательно проснуться, и она снова и снова проваливалась в небытие.

Около года назад.

Оставалось переночевать на постоялом дворе еще один раз — и она будет дома к концу следующего дня. Шесть месяцев в гостях у тети позади, и Бу Джо не могла не радоваться. Дом был местом, где можно было не притворяться, потому что никому не было до нее дела. Ее более чем устраивало быть предоставленной самой себе. Другой жизни она не знала.

Совсем чуть-чуть и она увидится с отцом. Правда, его навязчивые разговоры о ее необходимом скором замужестве случались все чаще и чаще, но она знала как отваживать женихов. Мужчины предпочитали не связываться с девушкой, которая, глядя на них холодными, почти прозрачными глазами, спокойно заявляла, что убьет их в первую же брачную ночь. И они знали, что она не блефует.

Едва научившись ходить, она встала в строй учеников своего отца — видного придворного, в свободное время обожавшего тренировать мальчишек и парней постарше и в этом ему не было равных. Не осознавая того до конца, девочка, не знавшая материнской ласки, тянулась к единственному родителю, который на нее не обращал особого внимания — и потому не был против ее присутствия на тренировках.

Когда она подросла и начала участвовать в спаррингах, никто не давал ей поблажек. Быть побитым девчонкой — позор. Понимая, что слабее любого, даже самого тощего пацана, Бу Джо допоздна занималась, оттачивая скорость, точность ударов и хитрость. Она научилась побеждать не силой, а умом, изучая противников и находя их слабые места. Желающих взять в жены эту колючую и опасную дикарку среди учеников не осталось. Ее же девизом стало: «Победи или победи».

Нельзя сказать, что ее совсем не обучали женским премудростям. Спустя годы после смерти жены отец привел в дом госпожу Чэнь. Та пыталась привлекать падчерицу к хозяйству. Бу Джо охотно училась шить, готовить и варить зелья — всему, что могло помочь выжить в одиночку. Но вышивать, петь или танцевать — всему, чем жены развлекают мужей — она отказывалась категорически.

— Упрямство — достоинство ослов! — приговаривала госпожа Чэнь, наказывая девочку тонкой розгой сначала за непослушание, а потом и просто срывая на ней зло за равнодушие мужа.

Часто стоило старым следам зажить, как появлялись новые. Бу Джо все терпела, зная: даже если пожалуется отцу, он встанет на сторону жены. Все эти годы ему было невыносимо смотреть на дочь — живые глаза его погибшей любимой жены. Он надеялся, что она поскорее выйдет замуж и покинет его дом.

Перспектива выйти за равнодушного мужа, умереть в родах или полюбить так же отчаянно, как отец, а потом остаться с разбитым сердцем, пугала Бу Джо куда больше любого поединка. Из мужчин она любила только холодного отца и бесстрашного старшего брата — как умело ее маленькое, разочарованное сердце. Остальных она считала недалекими созданиями, думающими лишь о женщинах, и которых природа в компенсацию одарила одной лишь силой.

Она не понимала свою старшую сестру, всегда мечтавшую о замужестве. Вопреки предпочтениям дочери, отец выдал ее за овдовевшего друга, который был старше невесты более чем на двадцать лет. Но даже это не омрачило радости сестры.

Для Бу Джо же в том дне не было ни капли света. Из дома уезжал единственный родной человек, которому она была не безразлична. Этот день она запомнила как самый печальный в своей и без того безрадостной жизни.

Когда Бу Джо исполнилось восемнадцать, в их дом неожиданно прибыла тетя, сестра её покойной матери, госпожа Е. Она проделала долгий путь из далеких степей, движимая смутным предчувствием и желанием повидать детей сестры.

Она застала лишь младшую дочь — худую, как тростинка, девушку с огромными серыми глазами, точь-в-точь как у её матери, но с таким усталым и отрешенным взглядом, что сердце госпожи Е сжалось. Старшая дочь покойной сестры на тот момент уже выпорхнула замуж, а сын пал в бою два года назад.

Увидев, в каком состоянии находится племянница, тетя упросила зятя отпустить Бу Джо с ней хотя бы на полгода, «чтобы привести её в божеский вид». Отец с готовностью согласился — он и рад был бы, чтобы дочь не возвращалась вовсе, но не посмел признаться в этом даже себе.

Жизнь у тети оказалась для Бу Джо испытанием совсем иного рода. Каждый день начинался с пытки изяществом: её облачали в шелка, усаживали за вышивку, учили накладывать румяна и двигаться так, чтобы ни одно движение не нарушало гармонии. Степенный шаг, плавный жест при подаче чая, мягкий, словно журчание ручья, голос — всё это было частью дворцового этикета, который госпожа Е, женщина, проведшая юность во дворце, считала своим долгом передать племяннице.

В конце концов, Бу Джо — дочь военного министра, и кто знает, может когда-нибудь судьба приведет ее под своды императорского дворца. Сама Бу Джо, чтобы не ранить доброе сердце тётушки, исправно изображала интерес и послушание, хотя внутри неё всё замирало от тоски — такой же тягучей и бесконечной, как уроки этикета.

Были и светлые моменты. Её впервые в жизни регулярно и сытно кормили три раза в день, иногда даже мясом и сладостями. Синяки и ссадины сошли, а еще она перечитала все книги в доме тети.

Однажды один из новых знакомых юношей пригласил её прокатиться верхом.

Бу Джо согласилась — не столько из интереса к парню, сколько из любопытства к тому, что для народа её матери было естественным, как дыхание. Она слышала с детства: «Дети степи рождаются в седле», «лошадь для кочевника — второй дом». В её воображении скачка представлялась чем-то вольным, почти поэтичным — ветер в волосах, бескрайняя равнина, единение с сильным и благородным животным.

Она забыла спросить себя, имеет ли хоть какое-то отношение к этому «второму дому» девушка, выросшая в четырёх стенах отцовской усадьбы.

Парень, желая блеснуть, едва они выехали за околицу, пришпорил коня и помчался вскачь, лихо, с гиканьем, оглядываясь — здесь ли она, видит ли, как он хорош.

Бу Джо, не умеющая даже правильно взять поводья, вцепилась в них мёртвой хваткой и бросилась следом. Не потому что хотела — потому что не могла позволить себе отстать. Лошадь под ней, огромная, горячая, пахнущая потом и злобой, неслась, подчиняясь стадному инстинкту, и все мысли девушки свелись к одному: не упасть.

Она не упала. Но когда они наконец остановились, Бу Джо поняла, что не чувствует пальцев. Ладони были стёрты в кровь: кожа, натянутая до предела, лопнула, и поводья пропитались красным. Всё тело, от шеи до колен, горело огнём — она и не знала, что можно набить синяки в таких местах, о существовании которых даже не подозревала.

Когда же незадачливый кавалер, решив, что произвел впечатление, попытался её поцеловать, он получил такой отпор, что месяц ходил с вывихнутой рукой и ушибленной ногой.

В тот же вечер, сидя в своей комнате и заливая ссадины вонючей мазью, она дала себе зарок. Торжественный, как военная клятва, незыблемый, как закон природы:

Никогда. Даже под страхом смерти. Даже если от этого будет зависеть жизнь. Больше никогда я не сяду на лошадь.