— Вы верите этому? — спросила она, поднимая глаза от свитка.

— Я не знаю, чему верить, — ответил он. — Я только знаю, что устал. Устал гадать, устал ждать, устал биться о стену, которую ты выстроила между нами.

Он взял со стола ещё несколько писем — тех самых, смятых, — и швырнул их на пол к её ногам.

— Знаешь, что это? Письма, которые он писал тебе. Тайно. Через шпионов. Я перехватывал их одно за другим. «Моё сердце», «моя душа», «моя драгоценная»… — он сглотнул. — И в каждом — благодарность за сведения о моей армии. О моих просчётах. О моих людях.

Она стояла, не опуская глаз. Письма веером рассыпались у её ног, но она не смотрела на них. Только на него.

— Я никогда не видела этих писем. Я никогда ему не писала. И никогда не шпионила для него. Этот человек никогда не был мне дорог.

— Ты понимаешь, как это выглядит? — он почти шептал. — Ты понимаешь, что у меня нет причин тебе верить? Плакаты с твоим лицом расклеены по всему государству Вэй. Тебя ищут как самую желанную невесту. А ты стоишь здесь и говоришь мне, что он никогда не был тебе дорог?

— Потому что, так оно и есть. Потому что, он — чудовище, — ровно ответила она. — И то, что вы читаете в этих письмах, — ложь. Его ложь. Или чья-то ещё.

Он долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд и тяжело опустился в кресло. Пальцы его машинально коснулись свитка, и он брезгливо отодвинул его в сторону.

— Ты любишь меня? — спросил он вдруг, и голос его прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. — Скажи мне сейчас. Скажи, что любишь, и я забуду всё это. Забуду всю эту ложь.

В кабинете стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном ветер треплет сухую ветку сосны.

Она стояла перед ним, прямая, как струна. Сердце колотилось в груди, но лицо оставалось спокойным. Слово «люблю» — вырванное в обстановке допроса — было бы не признанием, а капитуляцией. Оно не стало бы правдой.

— Я никогда вас не обманывала, — произнесла она ровно. Только ресницы дрогнули, выдав, чего стоила ей эта сдержанность. — И никогда не любила его.

Он ждал ещё мгновение. Потом кивнул — медленно, будто ставя точку на чём-то, что длилось целую вечность.

— Я принял решение, — сказал он. — Я верну тебя твоему жениху. Пусть он разбирается со всем этим. А я устал. Я смертельно устал. Я больше так не могу.

Она стояла не двигаясь. Только пальцы, сцепленные перед собой, побелели от напряжения.

— Между нами всё кончено, Ли Сиань, — закончил он и отвернулся к окну. — Я больше не хочу тебя ни видеть, ни слышать.

Пламя свечи на столе дрогнуло от невидимого сквозняка. Тени на стенах качнулись, словно прощаясь.

Она медленно опустила свиток на край стола. Развернулась и пошла к выходу. У самой двери остановилась, но не обернулась.

— Я никогда вас не обманывала, — повторила она тихо. — И никогда его не любила.

Дверь за ней закрылась с мягким, почти неслышным стуком.

Чжу Ди остался один в сером рассветном сумраке. Он сидел, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо гаснет — словно последний уголёк в остывающем очаге. Гнев, который держал его всю эту ночь, схлынул, оставив только пустоту. И боль. Ту самую боль, от которой он так долго бежал.

Он потянулся к столу, взял одно из писем принца Ки — то, что начиналось со слов «Моё сердце и душа», — и медленно, не глядя, разорвал его пополам. Потом ещё раз. И ещё.

Клочки пергамента опустились на пол, смешиваясь с пылью.

Рассвет разгорался над горами, обещая новый день. День, в котором всё было кончено.