Принц проследил за её взглядом. Медленно, не делая резких движений, взял перо со стола и положил его перед ней — ровно посередине, между ними.

— Ты хочешь убить меня этим пером? — спросил он спокойно, почти задумчиво. — Давай. Возможно, я действительно заслуживаю смерти. Возможно, пришло моё время.

Он смотрел на неё без страха. Без вызова. Только с тихой, почти усталой покорностью.

— Сделай это, — сказал он. — Освободи мою душу… и свою тоже.

Она закрыла глаза.

Мир сузился до глухого шума в ушах и собственного дыхания — прерывистого, горячего. Она пыталась найти внутри себя ту ненависть, которая вела её всё это время. Но под её тяжестью что-то трещало, ломалось, рассыпалось в прах.

Его спокойствие. Его готовность умереть от её руки. Его «прости», которое она ни разу в жизни не слышала ни от кого, хотя заслужила его много раз.

Она вдруг поняла, что совершенно не чувствует своего тела. Ни рук, ни ног. Словно её саму только что разрубили на куски и собрали заново, но забыли вернуть управление.

Она не могла пошевелить даже пальцем.

А он, словно прочитав её беспомощность, очень осторожно накрыл её руку своей ладонью. Не сжал, нет — просто положил сверху, давая почувствовать тепло.

— Ли Сиань, — сказал он тихо. — Прости меня за всех твоих. Я никого из них не знал. Но я уверен: они были замечательными людьми. Мне очень, очень жаль.

Она открыла глаза.

Посмотрела на его руку — большую, сильную, тёплую. Никто никогда не успокаивал её так. Никто не говорил «прости». Никто не держал за руку, потому что понимал: сейчас ей тяжело. Никто не считался с её чувствами. Никто не считал её боль достойной внимания.

Глаза защипало.

«Прекрати, — приказала она себе. — Прекрати сейчас же. Не смей реветь. Наревешься, когда вернёшься к себе».

— Ваше Высочество! Госпожа Ли! — голос генерала Гао грянул в дверях, как гром среди ясного неба.

Принц отдёрнул руку мгновенно, но старый вояка, переступивший порог, уже всё видел. Его губы дрогнули в понимающей улыбке, но он сделал вид, что ничего не заметил.

Слуги принесли чайник и выпечку гарнизона — аромат корицы и мёда наполнил комнату.

— Позволите к вам присоединиться? — спросил генерал, не дожидаясь ответа.

— Конечно, — голос принца уже был ровным и спокойным, как будто ничего не случилось.

Гао уселся напротив, бросил быстрый взгляд на перо, лежащее посередине стола, перевёл взгляд на Сиань, потом на принца.

— Как ваше самочувствие, госпожа Ли? — спросил он с искренней заботой.

— Спасибо, — она прочистила горло, голос всё ещё сипел, — уже лучше.

— Солдаты и офицеры очень по вам скучают, — улыбнулся Гао. — Возвращайтесь поскорее.

Она кивнула, не доверяя голосу.

Генерал повернулся к принцу:

— А вы, командующий? Я слышал, вас целый день не было в гарнизоне.

— Э-э… да, — принц помедлил. — Был немного занят другими делами.

Они с Сиань встретились взглядами. На одно короткое мгновение — и оба отвели глаза.

— А-а-а, понятно, — протянул Гао, и его лицо расплылось в довольной улыбке. Он подхватил чашку, отхлебнул и принялся с наслаждением жевать пирожное, поглядывая то на одного, то на другую.

«И что же тебе понятно, старый хитрый лис?» — подумал принц с досадой.

А Гао улыбался и наслаждался чаем. Только двое за столом были грустны, и это создавало странную, почти нелепую картину.

— Ваше Высочество, — начал генерал, прихлёбывая чай, — а помните, я вас спрашивал о вашем знакомом… у которого могут украсть девушку, что ему не безразлична?

— Помню, — ответил принц, сверля его взглядом.

— Вы не знаете случайно, когда у них свадьба?

Принц сжал челюсть. Собрался с мыслями.

— Там всё далеко не так просто, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом.

— Конечно, я всё понимаю, — кивнул Гао с видом знатока. — Счастье — что журавль: никогда не прилетит в руки само. Его нужно сначала поймать, а потом ещё и суметь удержать. Это всегда непросто.

Он снова улыбнулся, совершенно счастливый, и потянулся за вторым пирожным.

Когда пришло время прощаться, принц сам проводил Ли Сиань до её павильона. Луна уже поднялась над крышами, и её свет стелился по дорожкам, превращая обычные камни в серебряную чешую.

— Спасибо за всё, Ваше Высочество, — сказала девушка. Голос её звучал устало, словно она несла тяжесть, которую нельзя сложить на землю.

— Не за что, — он остановился у входа, чуть в стороне, чтобы не заслонять ей свет. — Я получил большое удовольствие от прогулки, госпожа Ли. Почаще надо выбираться. Отдыхайте. Доброй ночи.

Она поклонилась, он ответил коротким кивком — и развернулся. Ушёл, не оглядываясь. Его шаги стихли в аллее, растворились в шелесте листьев старых лип.

Сиань выдохнула — только сейчас поняла, что всё это время сжимала зубы. Она толкнула дверь своего павильона и вошла.

И замерла.

Она подумала, что ошиблась дверью. Что зашла в чужие покои. Но нет — стены были те же, окна те же. Всё остальное изменилось до неузнаваемости.

Исчезли убогие циновки и старый стол, за которым она перебирала свои рисунки. Теперь на полу лежал толстый ковер — мягкий, как летний луг. По стенам струились воздушные занавески, подхваченные серебряными крючками. В углу возвышалась огромная кровать с горами подушек — шёлковых, парчовых, вышитых журавлями и пионами. Рядом — туалетный столик из красного дерева с бронзовым зеркалом, а в простенке — большое зеркало в полный рост, каких она не видывала даже в доме своего отца.

Из лачуги — в опочивальню принцессы.

Она поняла, кто это сделал, раньше, чем успела додумать мысль.

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Она зажмурилась, вцепившись пальцами в ворот платья. В горле встал ком, глаза защипало — но она не позволила себе заплакать. Не здесь. Не сейчас.

Она прижала ладони к ключицам и начала медленно, ритмично похлопывать себя по груди — так, как делала в детстве, когда нужно было унять дрожь перед тем, как отец объявит ей выговор. Хлоп-хлоп. Успокойся. Хлоп-хлоп. Возьми себя в руки.

Госпожа Дао, новая смотрительница павильона, стояла в тени и молча наблюдала. Она повидала на своём веку немало девушек, которых одаривали царской милостью. Обычно они пищали от восторга, бегали по комнате, трогали шёлк руками, падали на подушки с визгом. А эта — стоит посреди всего великолепия, как на краю пропасти, и бьёт себя в грудь, чтобы не разрыдаться.

«Тяжело Вам будет, Ваше высочество», — подумала госпожа Дао. — «Эту не возьмёшь шёлком и зеркалами».

Вечером, ещё до их поездки на рынок, принц вызвал её к себе. Госпожа Дао помнила каждое его слово — такие приказы не забывают.

— Госпожа Ли, — сказал он, не глядя на неё, перебирая какие-то бумаги на столе, — моя будущая супруга. Приведите покои в порядок. Шёлк, ковры, зеркала — всё, что полагается особе ее статуса.

Она поклонилась, не спрашивая лишнего.

— Я сменил всю прислугу. Вы отвечаете за неё. — Тут он поднял глаза, и взгляд его стал тяжёлым и пронизывающим. — Если я узнаю, что госпожа Ли замерзла, была голодна или нуждалась в чём-то, а вы не смогли ей помочь, — я накажу вас лично.

— Слушаюсь, господин.

Он помолчал, потом добавил, и голос его чуть смягчился:

— Я также накажу вас, если она узнает от вас или от кого-то ещё, что она… — он запнулся на миг, — что она моя будущая жена. Пока это должно храниться в тайне.

Госпожа Дао была мудрой женщиной. Она поняла всё: и то, что он не закончил фразу, и то, как дрогнул его голос на слове «жена», и то, почему он сменил всю прислугу. Она низко поклонилась и вышла, а уже в дверях услышала:

— И займитесь её гардеробом. Самое разное — на все случаи. И к зиме всё купите. Зимой у нас холодно.

В ту ночь Ли Сиань долго не могла уснуть. Она быстро приняла ванну, забралась в огромную кровать, попыталась устроиться среди вороха подушек — и наткнулась ногой на что-то мягкое, тёплое.