Когда принц вернулся, господин Гэ встретил его у ворот и с порога начал жаловаться: госпожа Ли все эти дни либо тренировалась до изнеможения, либо изводила прислугу, и теперь все её боятся.

— Понятно, — ответил принц. — Значит, всё хорошо. Приготовь чай со сладостями и собери еды с собой — пойдём гулять в лес. День обещает быть тёплым.

Он тихо прошёл в спальню, поставил поднос на столик и присел на край кровати. Ли Сиань резко проснулась — и тут же расслабилась, узнав его.

— Доброе утро, — сказал он. — Рассказывай, зачем ты запугала всех моих слуг? Они все скоро он нас сбегут.

— Неправда. Господин Гэ наговаривает. — Она смотрела на него и осознавала, насколько сильно рада его видеть.

— Ясно. Я так и думал. Давай попьём чай, а потом погуляем.

Она вздохнула.

— Ваше Высочество, у вас всё хорошо? Вам не придётся снова уезжать? Мне совершенно некого донимать, когда вас нет. Поэтому и начали страдать слуги.

— Всё хорошо. Можешь снова донимать только меня. — Он улыбнулся.

Она тоже ему тихо улыбнулась и тогда он наклонился к ней, приподнял за спину, посадил рядом с собой и обнял. Какое-то время она сидела в его объятиях не шелохнувшись, потом очень медленно, как будто ей могли ударить по рукам, попробовала тоже обнять принца за талию, едва касаясь его одежды.

Он почувствовал это и замер, осознавая какой долгий и мучительный путь ему удалось преодолеть навстречу ее одинокой и израненной душе, чтобы она решилась наконец хотя бы так, легонечко его обнять. Они сидели так какое-то время, потом принц заставил себя отстраниться, долго и нежно поцеловал девушку в лоб и сказал: — Ладно, давай с тобой пить чай.

— А давайте.

Некоторое время они пили чай молча. Потом принц спросил — Сиань, помнишь, когда я застал тебя в ванной, ещё в павильоне? Почему ты так себя повела?

— Как?

— Не закричала, не спряталась, ничем не кинула. Просто замерла.

— Я где-то читала: если попадаешь в капкан или в сеть, нужно не двигаться, беречь силы. Когда придёт тот, кто поставил сеть, они понадобятся, чтобы вырваться.

— Ясно. — Он чуть улыбнулся. — А потом, когда попросила подать халат, — почему не попросила меня отвернуться?

— А вы бы отвернулись?

— Конечно.

— И решили бы, что я вас стесняюсь. А раз стесняюсь — значит, вы мне нравитесь. — Она подняла глаза. — А вы мне тогда совсем не нравились. Если бы вы дёрнулись в мою сторону, я поломала бы вам руку.

— А когда я начал тебе нравиться?

— С чего вы взяли, что начали?

— Я знаю когда. В Праздник Урожая. Ты так на меня смотрела, будто впервые увидела.

— Нет. Гораздо раньше.

— И когда? — спросил он тихо.

— Когда вы первый раз пришли ко мне в павильон и сказали, что поняли свою ошибку насчёт того дурацкого списка. Вы не стали мне тогда «нравиться». Просто начали отличаться от всех остальных мужчин. Только скудоумные и трусливые не видят в себе изъянов, и только умные и сильные духом могут их признать.

— А вас когда угораздило? — спросила она.

— Я не помню момента. Как будто ты мне всегда нравилась, даже до того, как я тебя увидел. Но знаешь, когда я решил на тебе жениться? В тот же вечер. Когда ты забрала мою накидку и заставила идти на рынок по твоим правилам.

Она уставилась на него:

— Ты так сильно не хотел расставаться с накидкой, что решил жениться? А хочешь, я тебе её верну?

Он рассмеялся и крепко обнял её:

— Ничего уже не исправишь. Всё, что ты делала, всё, что говорила, — всё вело меня к тебе. Чем меньше ты хотела мне понравиться, тем больше нравилась. — Он помолчал. — Кстати, ты знаешь нашу традицию про меховые накидки?

— Что-то слышала, — неохотно призналась она.

— Если мужчина дарит женщине накидку, а она её принимает, — значит, готова выйти за него замуж.

— Это не считается! Вы мне не собирались её дарить, и я не знала, что это значит!

— Значит, не выйдешь за меня?

— Нет! Никогда и ни за что!

— Я тебе это запомню.

— Уж запомните. И никогда больше меня об этом не спрашивайте. Заведите себе других жён, хоть сотню, а на меня не рассчитывайте.

— Я могу завести хоть тысячу. Но ни одна из них не будет тобой.

— Наверняка похожую среди тысячи можно найти. — Она помолчала. — А сколько вам всего можно иметь жён и наложниц?

— До десяти жён и до ста наложниц, пока я принц.

Она мысленно подсчитала и присвистнула:

— Это ж сколько нужно денег?

— Если ты станешь моей женой, других женщин я уже не потяну, — ответил он, вспоминая свои расходы, связанные с подготовкой к войне.

— Не стану. Не переживайте. — Она отпила чай. — Кстати, что за чай? Вкусный. Кажется, я такой ещё не пробовала.

— Это особый чай. После него ты влюбишься в меня и неделю не выпустишь из постели.

У неё сделалось такое лицо, что он расхохотался.

— Успокойся. Обычный чай. Такого, о котором я сказал, у нас в царстве нет.

— Такой чай вам бы не помешал, — заметила она задумчиво.

— Да, но, скорее всего, он бы не помешал тебе, — он пытался быть серьёзным, но получалось плохо. В уголках губ уже пряталась улыбка, а глаза — она только сейчас это заметила — смотрели на неё с каким-то особенным, сытым спокойствием. Так смотрят не на того, кого боятся спугнуть, а на того, кто уже давно и прочно — свой.

Она нахмурилась. Что-то в его тоне, в этой лёгкой, почти ленивой усмешке, царапнуло её. Он выглядел довольным. Слишком довольным для человека, над которым только что подшутили. Она прокрутила в голове последние минуты. Чай. Его шутка. Его — «я хотел бы это с тобой сделать». И вдруг — как будто дверь, которую она долго не решалась открыть, сама распахнулась от сквозняка — все кусочки мозаики встали на место. Сцена у озера. Сцена в кабинете. Разговоры на веранде. Его слова, его прикосновения, его сдержанность, которая всегда казалась ей признаком слабости, а на самом деле была…

Она ахнула и выпрямилась.

— А-а-а! Я всё поняла! Ты всё это время притворялся! Почему ты не сказал мне, что я заблуждаюсь насчёт…

— Как я мог? Ты тогда сказала, что чувствуешь себя в безопасности рядом со мной. И ты в безопасности. Не важно, обманывал я тебя или нет.

— Нет, поменялось! Теперь ты можешь не притворяться.

— Я никогда и не притворялся. Я всегда смотрел на тебя и хотел тебя поцеловать. Особенно когда ты пыталась меня разозлить. — Он помолчал. — И не только поцеловать, кстати.

— Только не продолжай! О боже, опять эта дурацкая картинка! — Она закрыла лицо руками.

— Вот спасибо! Теперь и я её вспомнил! — Он расхохотался. — Да, и это я очень хотел бы с тобой сделать. Но я же держу себя в руках. — Он встал. — Одевайся, я жду во дворе.

— Я не пойду с тобой в лес! Ты — волк в овечьей шкуре!

— Но и ты у нас не робкого десятка. Собирайся! Жду!

Лес встретил их запахом хвои и влажной земли. Принц держал в руках небольшую сумку с едой. День был тёплым, и они шли не спеша — просто рядом, просто молча. После недавней разлуки идти вот так, плечом к плечу, было достаточно.

Молчание затянулось, и первым его прервал он.

— А кто научил тебя запрещённым приёмам? Уверен, не отец.

Она помолчала, прежде чем ответить.

— Мой брат.

— У тебя есть брат?

— Уже нет. Он погиб. Два года до того боя.

Он кивнул и некоторое время шёл молча, давая ей пространство. Потом спросил:

— А что твой отец думал о твоих увлечениях?

— Не знаю. Он тренировал меня, не делая скидок на то, что я девушка или его дочь. Не хвалил. И не ругал. Мы почти не общались.

— А почему брат решил тебя научить такому?

— Мой брат никогда не видел во мне сестру. Только надоедливого младшего брата, которого надо было всё время ставить на место. От отца нам тоже доставалось за то, что мы грызлись. — Она чуть заметно усмехнулась. — Но всё равно это было самое счастливое время. Когда брат был жив и сестра ещё не вышла замуж.