Пусть думает, что ей не всё равно. Пусть видит, что у неё есть о ком спрашивать. Так будет безопаснее.

В саду стоял зной. Цикады не стрекотали — они сверлили воздух, создавая фон, на котором любой шёпот казался заговором.

— Напиши список достойных солдат на гибискусе.

Принц Чжу Ди кивнул на верхний лист в её стопке. Бумага была тонкой, ксилография просвечивала сквозь неё, словно венозная сеть на запястье, а ярко-алый цветок казался не рисунком, а каплей крови, застывшей на пергаменте.

— Гибискус означает уважение, — добавил он, не глядя на неё. Поправлял рукав, и это движение было столь же ленивым, сколь и хищным.

Она взяла кисть. Обмакнула в тушь. Движения её были резкими — словно она не писала, а рубила, — но иероглифы ложились безупречно: строй солдат, превращённый в строй знаков. Закончив, она протянула лист, не вставая. Он взял его, пробежал глазами, и на его губах появилась улыбка — хитрая, знающая, почти интимная.

— Ещё гибискус означает страсть, — произнёс он, задерживая на ней взгляд дольше, чем того требовало приличие.

Она уже ожидала этого. Знала, что он будет давить, там, где она тоньше. Поэтому её лицо осталось неподвижным, словно вырезанным из камня.

— Мне всё равно, что означают цветы. Я в этом ничего не понимаю.

— Мужчины никогда не дарили тебе цветов?

В его голосе звучала лёгкая насмешка, но глаза оставались серьёзными. Он пытался выманить из-за крепостных стен хоть искру живого гнева. Она не давала ему этой искры.

— Ваше Высочество, вы теряете со мной время. Вы получили свой список, и…

— Ли Сиань. — Он перебил её мягко, но так, что воздух между ними стал плотнее. — Позволь мне самому решать, теряю ли я время. Кроме моего отца, никто не вправе мне указывать.

Она могла бы смолчать. Но внутри что-то дёрнулось — не гнев, а то самое, что когда-то заставило её взять в руки меч.

— Даже ваша любимая жена? — спросила она с усмешкой, и эта усмешка была острее, чем она сама ожидала.

Он не обиделся. Наоборот — его лицо на мгновение стало открытым, почти уязвимым.

— Среди моих жён нет любимой. — сказал он просто.

Ли Сиань вскинула на него глаза с таким искренним удивлением, что он почти рассмеялся. Как такое возможно? У самого завидного жениха государства — нет любимой? Или это ложь? Или… правда, которая тяжелее любой лжи?

— Я плохо себя чувствую, — сказала она, отводя взгляд. — Позвольте уйти.

— Я настолько тебе противен?

— Вы пытаетесь… — она запнулась, подбирая слово, — узнать меня. А я этого не хочу. И ещё меньше я хочу знать о вас.

— Ты боишься сблизиться?

Он наклонился к ней через стол — не угрожающе, но вторгаясь в её пространство. Она не отшатнулась. Не потому, что было не страшно, а потому, что запретила себе отступать.

— Я не боюсь. Я категорически этого не хочу.

— Я понимаю тебя, — вдруг сказал он, и в голосе прозвучала неподдельная, почти болезненная задумчивость, — и не понимаю одновременно.

Он наклонил слегка голову вбок, положив смуглые, иссечённые мелкими шрамами руки на столешницу. Эти руки знали вес меча, но сейчас они лежали перед ней, раскрытые, как книга, которую она отказывалась читать.

— Ты красивая, умная и необычная. И при этом всё, что ты хочешь… — он сделал паузу, — А что ты хочешь, Ли Сиань?

«Найду того демона в красно-чёрных доспехах, что убил моих людей. Убью его, и тогда меня убьют — вот и всё, чего я хочу», — пронеслось у неё в голове. Она почти видела эту картину: клинок, входящий в плоть, и собственную кровь, смешанную с его кровью. Но вслух сказала другое.

— Ещё недавно я не хотела жить. — Её голос был ровным и спокойным. Безупречный контроль. — А сейчас тренирую ваших солдат. Хочу делать это хорошо. Больше мне ничего не нужно.

— Ты как черепашка. — Он улыбнулся, но в этой улыбке не было насмешки. — Крепкий панцирь снаружи, а внутри — пугливая девочка.

— Думайте что хотите.

— Мне жаль, если в прошлом кто-то из мужчин взял тебя силой, и теперь ты избегаешь всех подряд.

В его голосе не было жалости — той, что унижает. Была странная, несвойственная ему тихая серьёзность, как у человека, который вдруг увидел за каллиграфией иероглифа его истинный, тёмный смысл.

Девушка закрыла глаза. Сжала челюсти так, что заныли зубы. «Лучше бы взял, — подумала она. Тогда, на постоялом дворе… и всего того, что случилось после, не было бы.»

Когда она открыла глаза, в них был не лёд. В них был металл, выкованный в огне.

— Ни один мужчина не возьмёт меня силой, пока я жива. — Её голос не дрогнул. — Я предпочту откусить себе язык. По нашим законам, насильника могли бы заставить на мне жениться, узаконив мои мучения. Лучше смерть. — Она помолчала, глядя на него в упор. — А в вашем царстве как, Ваше Высочество?

Чжу Ди замер.

Полководец, решавший судьбы армий так же легко, как другие переставляют фигуры на доске, он никогда не задумывался над такими частными, почти неуловимыми вопросами. Законы были для него либо инструментом, либо помехой. Но сейчас он впервые увидел в них кожу и кровь.

— Социальными вопросами ведает мой младший брат, — медленно проговорил он, и впервые его голос лишился привычной самоуверенности. — Я не силён в них. — Пауза. — Но я обещаю тебе, я разберусь.

В его обещании не было ни лести, ни игры. Лишь твёрдая, почти государственная решимость. Словно он принимал не личное обязательство, а подписывал указ.

Ли Сиань смотрела на него, и часть её брони — та, что защищала самое больное, самое невысказанное — дрогнула. Не треснула, нет. Но дрогнула.

— Да, — тихо ответила она. — Это было бы чудесно.

В саду трещали цикады. Их стрекот казался теперь не раздражающим, а торжественным — как барабаны перед битвой, которой ещё не было, но которая уже решала всё.

Слуги принесли обед и какую-то большую лаковую коробку — тяжёлую, тёмную, с инкрустацией перламутром. Принц поставил её у своих ног, даже не взглянув, словно это была всего лишь скамейка.

Пока слуги расставляли блюда, Ли Сиань воспользовалась суетой, чтобы скрыться в своих покоях. Мысль о том, чтобы продолжать сидеть перед принцем в полупрозрачной рубашке, вызывала у неё жгучую досаду, сравнимую с болью от ожога. Хватит с него этого зрелища. Она быстро облачилась в одно из своих простых мужских платьев для тренировок — широкое, удобное, скрывающее каждую линию тела. Ткань грубо обняла плечи, и она почувствовала себя словно в доспехах.

Когда слуги ушли и они остались вдвоём, он молча подал ей коробку. Жест был простым, но в нём чувствовалась расчётливая небрежность человека, который не привык, чтобы его дары отклоняли.

— Это тебе, — сказал он.

Она не взяла коробку. Даже не протянула рук.

— Что это?

— Бумага, чернила, перья и кисточки.

— Зачем?

Он чуть прищурился, словно она задала вопрос, ответ на который был очевиден всем, кроме неё.

— Чтобы ты могла рисовать столько, сколько твоей душе угодно.

— Это подарок?

— Что-то типа того.

— Я не принимаю подарков.

Повисла тишина. Принц с легким стуком поставил коробку у своих ног — не бросил, но и не опустил бережно, а поставил так, чтобы звук подчеркнул её неправоту.

— Почему с тобой так сложно, Ли Сиань?

Он медленно оглядел павильон. Его взгляд скользнул по её новому наряду — строгому, мужскому, отрицающему всякую женственность. Остановился на её руках, сложенных на груди.

— Всё, что окружает тебя, всё, во что ты одета, это всё ты получила от меня.

— Спасибо, что напомнили, Ваше Высочество. — Её голос стал вежливым, а вежливость была её последним оружием. — Позвольте вам тоже напомнить, что это всё вы сами мне дали. Я об этом вас не просила. И я ничего за это вам не должна.