Когда последний слуга бесшумно растворился в ночи, принц, вопреки ожиданиям, не стал изрекать мудрых истин. Он улыбнулся уголками губ — легко, почти озорно.

— Ну что, суровая и бессердечная женщина, — голос его струился мягко, как ручей по камням, — мы сможем поужинать сегодня спокойно?

Она вскинула на него взгляд, в котором всё ещё тлела искорка недоверия.

— Сможем, — отчеканила она, — если оба помолчим.

— Что ж, пусть будет тишина, — мирно согласился он и первым потянулся к пиале.

Он ел с неторопливым изяществом человека, привыкшего к одиночеству за трапезой. А она сидела, не в силах разомкнуть пальцы, сжимающие подлокотники. Всё это было неправильно. Слишком… сокровенно. Словно они не просто делят ужин, а уже давно делят жизнь.

Время кралось к полуночи. На столе, покрытом лаком, мерцали две высокие свечи, отбрасывая пляшущие тени на раставленные чаши с едой. Принц отпустил последних слуг, и они остались одни под бескрайним куполом неба. В траве неумолчно пели сверчки — тысячи невидимых музыкантов, а высоко в небе зажглись другие, небесные светлячки, стыдливо озаряя двор призрачным, серебристым светом.

Ли Сиань не могла припомнить, чтобы когда-либо прежде она сидела вот так, глубокой ночью, наедине с мужчиной. В одном лишь тонком ночном платье и накинутом халате, на расстоянии вытянутой руки. От этой осознанной, почти пугающей близости по спине пробежал холодок — не страх, а предчувствие чего-то неизбежного, как смена времён года.

Он поймал её взгляд, рассеянно блуждающий по звёздам. В его глазах, в глубине зрачков, плясали отраженные язычки пламени. Не спрашивая позволения, он взял своими палочками нежный кусочек утки, утопающий в тёмном, блестящем соусе, и бережно положил в её пиалу с рисом.

— Попробуй, Сиань, — сказал он тихо, и его голос прозвучал так низко и проникновенно, что по её коже пробежали мурашки, словно кто-то провёл перышком. — Это достойно того, чтобы прервать молчание.

«Вот прекрасно, — с внутренней паникой, замешанной на странном, запретном любопытстве, подумала она. — Сейчас досидимся до того, что он посадит меня на колени и начнет кормить с руки. А потом… перекинёт через плечо, как добычу, и унесет в спальню, и никто даже пикнуть не посмеет».

— Ты брезгуешь? — спросил он, заметив её замешательство. В его голосе не было обиды, лишь констатация факта.

— Я не голодна, — выпалила она первое, что пришло на ум, но тут же, разозлившись на свою трусость, шумно выдохнула. — Нет, я голодна. Но я не могу есть, потому что не понимаю, что здесь происходит. Зачем Вы пришли? Не для того же, чтобы кормить меня уткой?

Принц отложил палочки. Его лицо стало серьёзным.

— А разве я не могу прийти к тебе просто так?

— Можете, — усмехнулась она горько. — Кто ж Вам запретит, Ваше Высочество? Весь двор — Ваш. Весь Китай — Ваш. Но зачем?

Он помедлил с ответом, словно впервые задавал этот вопрос самому себе. Потом откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и посмотрел на неё с той прямотой, от которой хотелось спрятаться.

— Я пришел, потому что хотел тебя видеть. И спросить, как твои дела. Когда я заходил к тебе в первый раз, несколько дней назад, я хотел того же. Но увидел тебя… с распущенными волосами, с распахнутым воротом платья, и… А до этого я видел, как от тебя выходил офицер Чжоу.

— И? — в её голосе зазвенела сталь.

— Что — и?

— И почему Вам вдруг стало не всё равно? — она подалась вперёд, вкладывая в вопрос всю свою строптивость и усталость одновременно. — Почему это вдруг заняло Вас больше, чем военные походы и государственные дела?

Принц вздохнул и промолчал. В его молчании не было высокомерия, была лишь беспомощность человека, наткнувшегося на загадку, которую она сам не может разгадать.

— А я могу Вам объяснить, — Ли Сиань не стала ждать ответа.

Она положила ладони на прохладную, отполированную тысячами рук столешницу и заговорила ровно, сдерживая рвущийся наружу гнев.

— Вы решили, что я — Ваша вещь. Что, взяв меня в плен, Вы купили не только мой меч, но и мою душу, мои мысли, мое право дышать одним воздухом с тем, с кем захочется. Но у Вас нет на это права. Вы мне не отец, не брат и не муж. Вы — даже не из моего царства. Вы наняли меня тренировать воинов. Я согласилась, поставив условие: не впутывать меня в ваши дворцовые игры. Помнится, тогда, после первых поединков, Вы легко, словно ставку в игре пообещали меня одному из офицеров, если он сумеет отнять у меня нож. Будто я — не человек, а награда за победу.

— Я не считаю тебя своей собственностью, — перебил он, и в его голосе впервые послышалась твёрдость. Это была правда, чистая, как родниковая вода. Он и сам только сейчас это осознал.

— Конечно, — кивнула она, не веря. — Не считаете. А госпоже Мао Вы сможете это объяснить? Или в Вашем… царстве следят за всеми, даже за теми, кто «не собственность»?

Принц нахмурился. Коротким, едва заметным движением пальца он подозвал слугу, маячившего тенью у входа.

— Разбудите госпожу Мао, — приказал он тихо, но так, что воздух будто бы уплотнился. — И приведите её сюда. Немедленно.

Когда перепуганная, заспанная хранительница павильона вбежала и рухнула в поклоне, принц даже не взглянул на неё. Он смотрел на Ли Сиань.

— Госпожа Мао, — голос его был ледяным, как вода в горном ручье ранней весной. — Скажите мне, я когда-либо просил вас следить за госпожой Ли? Доносить мне о том, кто к ней приходит и как она одета?

Госпожа Мао задрожала, теребя край рукава.

— Н-нет, Ваше Высочество, — прошептала она, побледнев.

— Тогда почему вы это делали?

— Я… я думала, Вам будет угодно знать… — её голос сорвался.

— Обо всём, что мне будет угодно, — перебил он, и в его спокойствии чувствовалась сила, способная смести городскую стену, — я спрошу у самой госпожи Ли. Благо, врать она не умеет.

Ли Сиань, поймав его взгляд, скептически закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло.

— Вам же я запрещаю следить за ней, — продолжил принц, обращаясь к распластанной на дорожке женщине. — И впредь, если я о чём-то спрошу, отвечайте односложно. Без домыслов. Ступайте.

Когда госпожа Мао исчезла, словно её и не было, принц снова посмотрел на Ли Сиань. Его взгляд смягчился.

— Теперь ты поешь со мной?

Она всё ещё сжигала его взглядом, но стена в её груди дала трещину.

— Теперь — да, — ответила она, и в её голосе строптивость мешалась с усталостью.

Она взяла палочки и, демонстративно глядя в сторону, подцепила тот самый кусочек утки из своей пиалы. Отправила в рот. И лишь когда язык обожгло сладковато-пряной волной соуса, с запозданием осознала — откуда он здесь взялся. Но было поздно. Поздно отрицать, поздно злиться, поздно убегать.

Принц следил за ней. В глубине его темных глаз, отражая огонь свечей, плясали веселые искры, а по губам бродила легкая, безмерно довольная улыбка. Улыбка человека, который только что выиграл не битву, но, возможно, нечто большее — крошечную каплю доверия.

В свой следующий выходной Ли Сиань вынесла во двор, под сень развесистого клена, драгоценные остатки своего былого запаса — потрепанные свитки, тушь и кисть, уцелевшие еще со времен тюрьмы. Её пальцы с тихой, щемящей грустью перебирали листы, на которых жили черты самых дорогих ей лиц: старшего брата, чья жизнь оборвалась на границе; любимой сестры, вся нежность которой теперь принадлежала чужой семье; младшего принца царства Вэй, при виде которого сердце сжималось от боли, тщательно скрываемой даже от самой себя. Эти рисунки были её тайной святыней, хранилищем всего, что она потеряла.

Новой бумаги не было. Просить у госпожи Мао она не смела — та однажды с ледяной учтивостью показала ей исчерпывающий список дозволенного, где бумага не значилась. Обращаться с личными просьбами к Его Высочеству казалось невозможным — как переплыть реку, не коснувшись воды.