— Ты невыносимо прекрасна, — шептал он, и она чувствовала, как он теряет контроль. Его дыхание стало тяжёлым, руки — требовательными, и в какой-то момент она испугалась по-настоящему.

Не его. Себя. Того, что её тело отвечало ему. Того, что где-то глубоко внутри она хотела ему поддаться, перестать бороться, разрешить себе быть просто женщиной — без доспехов, без оружия, без вечной войны. И этот страх был сильнее всего остального. Её тело, продолжая вопрошать разум и не получая ответов, вскоре затряслось в знакомой противной дрожи.

Он остановился. Встретил её взгляд — и замер.

В её глазах был зимний шторм. Холодный, яростный, но где-то глубоко-глубоко — почти невидимый — огонёк. Не отвращения. Не ненависти. А страха и мольбы.

И тогда он выдохнул. Лёг рядом, накрыл их одеялом и прижал её к себе. Она была напряжена, как струна, готовая порваться в любой момент. Он начал гладить её по спине — медленно, нежно, едва касаясь.

— Девочка моя, не бойся. Не бойся меня. В любви нет ничего страшного. Забудь всё, что ты знала раньше. Мы — это только мы.

— Я не могу… — её голос прозвучал чужим, далёким, словно из-за толстой стены. — Пожалуйста… отпусти меня.

— Хорошо, — прошептал он, замирая.

Руки разжались. Он отодвинулся, совсем немного, но достаточно, чтобы она почувствовала: он её услышал.

— Хорошо. Прости.

Он замер, прекратив ласки. Осознав, что он действительно отпускает её, она почувствовала, как дрожь постепенно отступает, унося с собой острое напряжение, но на его место пришла леденящая пустота. Воздух в комнате, ещё секунду назад густой и горячий, стал холодным и чужим.

Он лежал с закрытыми глазами, стараясь выровнять дыхание, обуздывая свою внутреннюю бурю. Каждая прожитая без неё секунда, каждый день вынужденного терпения клокотали в нём, требуя выхода, но он сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не прояснила сознание — и в этой его молчаливой, почти звериной борьбе с самим собой ей вдруг открылось, как долго и терпеливо он ждал.

— Ди… — тихо позвала она, сама удивляясь своему шагу.

— Не надо… — сквозь зубы выдохнул он.

Если он прогонит меня сейчас, это разобьет мне сердце, — пронеслось у неё в голове. Она подняла руку и осторожно провела кончиками пальцев по его щеке. Кожа под её пальцами была обжигающе горячей.

— Ди, это ты меня прости.

Он открыл глаза — тёмные, как чёрные камни го, — и посмотрел на неё. В них не было ни злости, ни разочарования, ни раздражения. Только боль и мука.

— Я… хочу… попробовать это… с тобой. Если ты… всё ещё этого хочешь… — Каждое слово давалось ей с огромным трудом. Сказав это, она почувствовала не облегчение, а падение в пропасть, страшную и неизведанную.

— Девочка моя! — всё, что он смог вымолвить, прежде чем вновь привлечь её к себе.

Но на этот раз всё было иначе.

Его поцелуи стали другими — не захватническими, а исследующими. Медленными, как тающий лёд, полными безмерного, почти нечеловеческого терпения. Он вновь завоёвывал её, но не как генерал — как первопроходец, благоговеющий перед новой землёй. Цунь за цунем его губы и руки составляли карту её тела, которого она сама не знала. Он находил места, где её кожа вздымалась мурашками, где дыхание сбивалось, и задерживался там, давая ей освоиться с новыми ощущениями. Она наконец расслабилась, с удивлением обнаруживая, что его ласки — не посягательство, а дар. Они приносили странное, глубокое удовольствие, разливающееся тёплой волной по телу, не знающему ничего, кроме боли.

Ничто из рассказов её сестры не было похоже на это. Та не говорила, что сердце может колотиться так, будто пытается вырваться из груди, выжигая все мысли дотла. Не говорила, что собственное тело, обычно такое послушное и стыдливое, может вдруг потянуться навстречу мужчине, рождая тихие, непроизвольные стоны, которых она пугалась, но не могла остановить.

Он видел её искренность, её чистую, ничем не обязанную реакцию. Завтра, — думал он, сдерживая дрожь в руках, — завтра она очнётся и, быть может, возненавидит меня за эту ночь. Но это будет завтра. И когда он, не сводя с неё тёмных, сияющих глаз, медленно, давая ей время принять и отступить, вошёл в неё, она ощутила короткую, яркую вспышку боли — как разрыв печати.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей в губы, и в его голосе было не признание, а смирение. — Прости.

Боль отступила, растворившись в чём-то новом, невообразимом. Это было нарастающее, всепоглощающее чувство — волна, сметающая на своём пути всё: его грозный титул, её детские страхи, призраки будущих последствий. Всё стало мизерным и несущественным. Мир сузился до тёмной комнаты, до скрипа дерева кровати, до их тяжёлого, общего дыхания, до точки, где их тела становились одним целым. Они тонули друг в друге, и это было падением без дна.

Когда всё закончилось, он лёг рядом и замер, испытывая непривычное чувство полноты и покоя. А она, едва придя в себя, прошептала в пустоту:

— Я… тебя убью.

Он тихо рассмеялся:

— Я знал, что ты это скажешь!

Он смеялся, а её мир рушился. Она закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от самой себя, от навязчивой памяти того, что только что произошло, от эха своих же стонов. Внутри бушевал хаос: отвращение к себе смешивалось с остатками физического трепета.

Он повернул к ней голову и в полутьме прочитал по дрожащим плечам, по сжавшимся пальцам всю историю её смятения. Его собственная эйфория угасла, уступив место острой нежности.

— Сиань, — его голос был тихим, но твёрдым. — Посмотри на меня.

Он придвинулся, и его тепло снова коснулось её кожи, заставив вздрогнуть. Он попробовал убрать её руки с лица, но она лишь сильнее вжалась в подушку, отрицательно качая головой.

— Тебе нечего стыдиться, — сказал он, и его слова звучали не как утешение, а как констатация факта. — То, что случилось, было неизбежно, как восход. Я счастлив быть с тобой. Прислушайся и к своему сердцу. Возможно, всё не так уж и плохо, как тебе кажется.

Он не стал настаивать, а просто крепко обнял её, притянув к своей груди, где стучало уже спокойное, усталое сердце. Его ладонь легла на её волосы, затем принялась гладить по плечу — медленно, ритмично, будто убаюкивая. Его дыхание скоро стало глубоким и ровным. Он заснул, оставив её наедине с тишиной и опустошением.

Она же ещё долго лежала с открытыми глазами, боясь прислушаться к себе. Боясь обнаружить, что под толщей стыда теплится тот же странный покой, что и у него. Что её тело, преданное и растерянное, помнит не только боль, но и тот миг полной потери контроля и наслаждения. И только в голове, упрямо и монотонно, ныла одна мысль, как затверженная молитва: Всё это было неправильно.

Утром она проснулась одна. Постель рядом была холодной. За окном доносился шум — голоса, ржание лошадей, тяжёлые шаги охраны. Принц уже поднялся, и его люди собирались в дорогу.

Она вскочила, накинула халат и замерла у кровати, прислушиваясь к себе. Память возвращалась волнами — вместе с ними накатывали стыд, злость, смятение. Она стояла, прижимая ткань халата к груди, и пыталась уложить в голове всё, что случилось.

Дверь резко распахнулась. На пороге стоял Чжу Ди — в полном воинском облачении, статной и грозный. Увидев её застывшую фигуру у постели, он остановился. Поправил ножны, провёл ладонью по волосам.

— Прости, если вчера причинил тебе боль, — произнёс он тихо.

Она молчала, сжимая кулаки. Мысли путались, как встревоженный улей. Возможная беременность. Беззащитность перед принцем Ки. Мрачное будущее в гареме. Каждая перспектива казалась тупиком.

— Мне нужно отлучиться до вечера, — мягко продолжил он. — Отдохни, но далеко не уходи. Я отсылаю Ван Мэй. Она сейчас уезжает.