— Нет! — ответ ее был мгновенным и до ужаса искренним.

Чжу Ди осторожно взялся за рукоять. Его руки — впервые в жизни — дрожали. Вырывать ножи из мужской плоти ему приходилось десятки раз. Но из женской… из ее плоти… из плоти той, что стала дороже собственной… никогда.

Он сжал зубы, нахмурился — так, что между бровей залегла глубокая складка. Она увидела это, и ее лицо тоже напряглось. Стиснула зубы. Зажмурилась. Приготовилась.

— Вдохни, — скомандовал он тихо, почти нежно.

И как только ее грудь начала подниматься, он одним резким, точным, безжалостно-милосердным движением вытащил клинок.

Ее тихий, сдавленный стон он почувствовал собственным нутром. Где-то глубоко, под ребрами, там, где живет душа. Этот стон отозвался в нем болью острее, чем любой меч.

Он оторвал от своего рукава полосу шелка — дорогого, расшитого, но какое это теперь имело значение? Пальцы, которые он заставлял не дрожать, сжали края раны, и он почувствовал, как ее горячая кровь сочится сквозь них, липкая, живая. Он туго перевязал плечо, пытаясь остановить этот ужасающий, невыносимый поток.

И тут она заговорила. Голос был слабым, но даже сейчас, на грани обморока от боли и потери крови, в нем не угасало упрямство.

— Не оставляйте здесь свой нож. Хороший нож, Ваше Высочество.

Он замер. Посмотрел на нее — на это бледное лицо, на эти губы, которые едва шевелились, но все равно умудрялись произносить такую несусветную чушь.

— Ты с ума сошла — об этом сейчас думать⁈ — рявкнул он свирепо, но свирепость эта была лишь ширмой для отчаяния.

— Без ножа я никуда не поеду, — ответила она, и в ее глазах мелькнула та самая искра, которую он так любил и так боялся.

— Сумасшедшая! — прорычал он, подхватывая ее на руки и усаживая в карету. — Я сейчас вернусь!

Он бережно, словно она была сделана из драгоценного фарфора, укутал ее в свой плащ. А она смотрела на него — упрямо, не отводя глаз, будто боялась, что он так и уедет без своего клинка, стоит ей моргнуть.

Его конь, словно почувствовав беду, сам подошел к краю поляны. Принц схватил его под уздцы, подвел к карете, приказал ждать — и бросился к вещам. В висках бешено стучало одно только слово, одно-единственное, повторяющееся снова и снова, как молитва, как заклинание:

Жива. Жива. Жива.

Он нашел порошок. Вернулся. С бешеной скоростью размотал промокшую насквозь повязку — ткань была тяжелой и горячей от ее крови, — присыпал рану заживляющим снадобьем и снова перевязал, на этот раз туже, крепче, надежнее.

Пока он работал, она все так же смотрела на него. Молча. Упрямо. А он, ругая про себя ее — сумасшедшую, непокорную, готовую умереть из-за какого-то клинка, — пошел назад, на окровавленную поляну.

Нож торчал из груди мертвого разбойника глубоко, словно врос в тело. Чтобы вытащить его, принцу пришлось упереться коленом в бездыханную плоть и тянуть изо всех сил. Сталь вышла с влажным, отвратительным хрустом. Он вытер клинок о траву — тщательно, почти благоговейно, стирая чужую кровь, — и сжал рукоять в ладони.

Цена этого оружия была для него слишком высока. Но он знал: она бы не простила ему, если бы он оставил его там. В груди врага. В грязи. В забвении.

Он поднялся и поторопился к карете, сжимая нож в руке. К ней. К той, ради которой он только что готов был убить весь мир и умереть сам. К той, которая ради него только что бросилась под чужой клинок, даже не задумавшись.

Сумасшедшая. Его сумасшедшая. Его.

Дорога до гарнизона промелькнула в слепящем вихре скорости и тревоги. Когда они добрались, он сам донес ее до палаты, не доверив никому, и опустил на постель с осторожностью, от которой у нее сжалось горло. А потом — долгое, бесконечное ожидание за дверью, пока лекари занимались ее рукой.

Чжу Ди извелся. Он мерил шагами коридор, сжимал и разжимал кулаки, прислушивался к каждому звуку из-за двери, и время текло вязко, как густой мед, отказываясь двигаться вперед.

Спустя целую вечность — а может, всего час, кто теперь разберет, — ему позволили зайти. Он распорядился принести еду и вошел.

Она лежала на постели, бледная, с перевязанным плечом, но в глазах ее, когда она повернула голову к двери, еще теплился живой, упрямый огонек.

Он сел рядом, на самый край, и взял ее здоровую руку в свою ладонь. Пальцы у нее были холодными, и он накрыл их второй ладонью, согревая.

— Ли Сиань, ты как? — спросил он тихо, и голос его прозвучал глухо, словно он сам только что пережил битву.

— Все хорошо, не волнуйтесь, — ответила она так же тихо, и слабая тень улыбки тронула ее губы. — Еще помучаетесь со мной.

Он смотрел на нее — на эту бледную, упрямую, невозможную девчонку, которая только что бросилась под нож ради него, а теперь лежала и утешала его, будто это он был ранен, — и не знал, что чувствует. В груди теснилось слишком много всего, и ни одно чувство не желало уступать место другому.

— Когда ты поправишься, я все-таки накажу тебя за непослушание, — заявил он серьезно, но в самой этой серьезности уже таилась трещина, готовая пропустить улыбку.

— Меня всю жизнь наказывают за непослушание. Вряд ли это поможет, Ваше Высочество, — ответила она, и в голосе ее мелькнула знакомая дерзость, лишь чуть приглушенная слабостью.

— А я накажу тебя по-своему, — произнес он, и в его голосе еле заметно зазвучала низкая, интимная нота.

Она замерла. В палате вдруг стало очень тихо, только где-то за окном кричала одинокая птица. А потом Ли Сиань надулась, совсем по-детски, и отвернулась к стене.

— Аааа… так бы сразу и сказали. Я бы вас тогда не спасала. Лежали бы сейчас в лесу, остывали.

Он рассмеялся — коротко, глухо, с облегчением, в котором еще дрожал пережитый ужас.

— Хорошо, прости. Не буду целовать тебя за то, что ты спасла мне жизнь. Это действительно слишком жестокое наказание. — Он помолчал, а потом, словно спохватившись, сменил тему, уводя разговор от опасной грани. — А ты знаешь, что я еле вытащил этот нож из груди того разбойника?

Она снова повернулась к нему. В глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Я же говорю, хороший нож. Нельзя было его там оставлять.

Тень улыбки снова тронула уголки ее губ, но на этот раз улыбка была другой — теплой, почти нежной. Словно она была рада, что он понял. Словно этот нож и вправду что-то значил — не сам по себе, а то, что он вернулся за ним. Ради нее.

Внезапно ее лицо стало строгим. Она отвела взгляд, будто почувствовав, что позволила себе слишком много.

Он наклонился ближе, заставляя ее встретиться с ним взглядом. Его глаза, темные и глубокие, смотрели на нее в упор, не давая сбежать, не давая спрятаться за привычной броней дерзости и отговорок.

— Ты спасла мне жизнь, Ли Сиань, — проговорил он медленно и весомо. — Почему ты сделала это? Тебя могли убить сегодня. А ты даже раздумывать не стала.

Она попыталась отшутиться. Это было ее привычное оружие, старое и проверенное.

— А о чем там было думать? Моя никчемная жизнь против жизни наследного принца?

— То есть теперь ты признаешь меня принцем? — мгновенно поймал он ее на слове, и в голосе его мелькнула та самая цепкость, с которой он обычно вел допросы.

Она замолчала. Посмотрела на него долго, спокойно, без вызова и без страха. И ответила просто, удивительно просто, будто говорила о чем-то давно решенном и не требующем доказательств:

— Да, наверное. Получается, что признаю. — Она чуть помедлила, а потом добавила, и голос ее стал тише, как будто они два заговорщика — Вы же утром в мой день рождения пришли ко мне… в этом вашем королевском наряде. Расшитом золотыми драконами. У меня чуть сердце не остановилось. Не делайте так больше. Без предупреждения.

Он замер. Смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Она только что призналась — не в любви, нет, а в том, что наконец увидела его. Настоящего. Не просто мужчину, не просто воина, не просто временного покровителя. Принца. Того, кем он был рожден, и того, кем он так устал быть.