Она взяла гребень и осторожно начала разделять влажные пряди, радуясь, что волосы не такие длинные, как раньше.

— Что с твоими руками, Сиань?

Она вздрогнула. Он не спал — повернул голову и смотрел на неё.

— Поранилась… когда била чучело. Я думала, вы спите.

— Мне уже надоело и спать, и лежать, — проговорил он и, преодолевая слабость, медленно поднялся. Шаги были неуверенными, но решительными. Он опустился на колени рядом с ней — так близко, что она почувствовала исходящее от его тела тепло.

— И что вы хотите? — спросила она, чуть отодвигаясь.

— Помочь тебе с волосами. А ты пока намажь ладони мазью, я потом перевяжу.

Она молча протянула ему гребень. Потянулась за баночкой, но та выскользнула из непослушных пальцев и покатилась по полу. Принц перехватил её — его плечо коснулось её плеча, и она инстинктивно отпрянула.

— И как ты собралась делить со мной ложе, если шарахаешься как от огня? — спросил он тихо, открывая баночку.

Она не ответила. Приняла мазь. От тепла его тела и травяного запаха, всё ещё витающего в воздухе, мысли путались. Она чувствовала себя незащищённой и уязвимой.

— Я не собираюсь сейчас ничего такого делать, — сказал он, словно прочитав её мысли. Его пальцы осторожно коснулись её волос, начиная расчёсывать — медленно, бережно, прядь за прядью.

Привычное, почти забытое движение. «Как будто моя Ли Сиань вернулась», — пронеслось у неё в голове щемящей, грустной мыслью. Она набрала мази и стала втирать в ссадины. Щипало, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что клубилось внутри. В горле неожиданно встал ком. Она сглотнула, тяжело вздохнула — и сдавленный всхлип всё равно вырвался наружу.

— Ты плачешь? — он остановил гребень. — Так больно?

— Нет. Просто… вспомнила свою служанку. Всё хорошо. — Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.

Принц аккуратно переложил её влажные волосы вперёд, мягко придвинулся и обнял её сзади, притянув к своей груди. Она замерла, но не отстранилась.

— Не грусти по своей служанке, — проговорил он негромко. — Я тоже умею мыть и расчёсывать волосы. И выбирать с тобой наряды, и всё, что тебе нужно. Даже нижнее бельё.

Она хмыкнула.

— И пить с тобой горькое лекарство. И терпеть, когда ты бьёшь меня подушкой или роняешь на землю на тренировках. Я могу приготовить тебе еду, пожарить мясо и дотащить тяжеленного зайца, и разделать его.

— Оленя, — поправила она, и в голосе мелькнула тень улыбки.

— И оленя тоже. Я могу запрячь тебе лошадь в карету, купить всё, что ты пожелаешь, носить тебя на руках сколько душе угодно, ловить с крыши и ставить вместе с тобой пиявки. — Он помолчал. — Твоя служанка могла носить тебя на руках?

— Нет, — улыбка стала слышнее. — Только если я её. Но она никогда не выводила меня так из себя. И никогда не пугала. И уж точно не хотела от меня детей.

— Последнее было бы странно. — В его голосе тоже появилась улыбка. — Но ты тоже выводишь меня из себя. И иногда пугаешь идеями, которые приходят тебе в голову.

Она молчала. Ветер завывал за стенами, но здесь, у камина, в его объятиях, было тепло и безопасно. Так безопасно, что стало страшно.

— И зачем ты меня терпишь? — спросила она тихо.

— Может, потому что я тебя люблю? — так же тихо ответил он.

Слова повисли в воздухе — жгучие, неотвратимые.

— А если, — она помолчала, подбирая слова, — если я хочу тебя побить несколько раз в день, но не трогаю… это лёгкая и несерьёзная привязанность? — съехидничала она, пытаясь увести разговор в шутку.

— У тебя каменное сердце, — проворчал он.

— Наоборот. Я слишком добра к тебе и терпелива, а ты этим пользуешься.

— Может, и ты меня любишь? — спросил он. — Просто по-своему?

Разговор зашёл слишком далеко. Она резко дёрнула головой.

— Давайте закончим, Ваше Высочество.

— Вот видишь! Ты всегда так. Сразу «Ваше Высочество». Сразу стена.

— Да. Всё так. И я не хочу, чтобы вы пытались перебраться через эту стену.

— Почему?

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встал отец — убитый горем, сломленный, опустошённый. Живой мертвец, оставшийся лишь тенью после смерти матери.

— Потому что… — она запнулась. — Я ужасно боюсь полюбить кого-то так же сильно, как мой отец любил мать. Когда он её потерял, он умер заживо. В нём не осталось ничего, кроме пустоты, и даже мы, дети, не могли вернуть его к жизни. Он не справился. И я поняла, что любовь — она не спасает. Она губит.

— Ты сильнее своего отца, — произнёс он после долгой паузы. — Ты столько уже пережила. И со всем справилась.

— А что, если я со всем справилась именно потому, что никому не открывала сердце?

— Впусти меня, Сань. — Она вздрогнула от этого имени — так её не называл никто, кроме семьи. — Хотя бы на чуть-чуть. Приоткрой дверь.

— Я вам ее не открываю, а вы уже творите что хотите. Что будет, если я открою? — Она вздохнула. — И пожалуйста, не болейте больше. У меня за эти пару дней столько потрясений…

— Знаешь что, — он наклонился, и его губы почти коснулись её виска, — ты самая бессердечная, упрямая, вредная, непокорная и непробиваемая…

— Заносчивая, неотёсанная, падкое на деньги чудовище, — закончила она за него привычной скороговоркой.

— Да, и это тоже. — Она не видела его лица, но знала, что он улыбается. — Но даже если бы в тебе собрались все пороки мира, я бы всё равно тебя любил. — Он помолчал, и голос его стал твёрже. — А если бы я тебя потерял… я бы любил всех наших детей вдвойне. Потому что в каждом из них была бы частичка тебя.

Она медленно обернулась. Посмотрела на него, хмуря брови.

— В каком смысле — всех?

— Ну, — он пожал плечами, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, — у нас было бы минимум трое. Два мальчика и девочка.

— А. Ясно. Минимум. — Она откинула голову и засмеялась — коротким, почти истерическим смехом, в котором перемешались всё: и неверие, и страх, и странное, пугающее тепло. — Минимум трое. О боги!

Вскоре слуги накрыли стол к ужину. Принц вернулся в постель. Ему был положен бульон — в обязательном порядке. Ли Сиань думала, что он справится сам, но он посмотрел на неё долгим, невинным взглядом и попросил его накормить. Если ей, конечно, не слишком больно.

— Вы только что помогали мне с волосами, — напомнила она. — И силы у вас были.

— Но больше сил не осталось.

— А ещё вчера вам хватило сил затащить меня в постель и удерживать одной левой рукой. Я совершенно уверена, что с ложкой вы справитесь.

— В тот момент я был сильным, — согласился он. — А сейчас я слаб.

— Не лукавьте. В жизни не поверю.

— Ли Сиань, — он сделал паузу и закончил обиженным голосом: — Знаешь, что делает меня слабым и больным? Споры с тобой лишают меня всех сил и всего терпения.

— Ах, ну да, простите. — Она подавила улыбку. — Хорошо. Вы будете только бульон или что-нибудь ещё?

— Пока только бульон.

— Если вы дёрнетесь в мою сторону, я его на вас вылью. Весь. Специально. Имейте в виду.

— Ты сама доброта, — отозвался он.

Она села с ним рядом и сразу поняла, что неудобно.

— Вам надо сесть повыше.

— Помоги мне.

Девушка тяжело вздохнула и процедила сквозь зубы, вставая и подкладывая ему подушки под спину:

— Правильно я про вас подумала, когда увидела в самый первый раз на улице моего города. Вы — сам дьявол. Воплощение всех демонических сил. Князь тьмы, не больше и не меньше. Только прикидываетесь добреньким и слабеньким, а на самом деле…

— Ты тоже далеко не ангел, Ли Сиань, — фыркнул принц.

Она постелила ему на грудь тканевую салфетку, взяла пиалу, зачерпнула ложку и поняла, что сидит слишком далеко. Пришлось пододвинуться ближе. Она подняла глаза — он спокойно и невинно ждал. Она стиснула зубы и начала его кормить. Медленно, осторожно, стараясь не встречаться с ним взглядом.