— Так заметно? — в ее улыбке проступило лукавство, почти детское.

— Я пришел на всю ночь. Господин Джинг-Ду боится, что к полуночи вернется жар.

Ли Сиань скосила взгляд на свои перебинтованные плечи и усмехнулась, но в усмешке той сквозила горечь.

— Самый мудрый врач военной лечебницы, изучивший тысячу недугов, боится не справиться с девичьим жаром без высочайшего надзора наследного принца?

Принц опустился в низкое бамбуковое кресло. Оно жалобно скрипнуло под весом его длинного тела. Он вытянул ноги, загораживая собой полкомнаты, и взял протянутую книгу.

— Господин Джинг-Ду справится с жаром тела, — произнес он, раскрывая футляр книги. — А мне любопытно, о чем станет бормотать твой дух, когда тело сдастся. В бреду, как говорят старики, душа слетает с губ без спроса.

Ли Сиань нарочито поморщилась, словно от слишком горького снадобья:

— На то он и бред, Ваше Высочество. Верить каждому слову безумца — удел суеверных. Не стоит марать им слух принца.

Но он только хмыкнул и начал читать. Голос его струился мягко, убаюкивающе. Это было опасное мурлыканье, за которым, она знала, прячется грозный рык тигра. А потом пошли диалоги. И суровый военачальник, тот самый демон в красно-черных доспехах с рогатым шлемом, одним видом обращающий войско в бегство, вдруг заговорил писклявым голосом служанки, а следом — низким, рокочущим басом старого мудреца.

Ли Сиань смеялась, зажимая здоровой рукой живот. Сквозь слезы, выступившие от смеха, она видела, как принц поглядывает на нее поверх страниц. И в эти мгновения Чжу Ди думал не о словах трактата. Он думал о том, что если бы тот нож попал в ее сердце, там в лесу у их кареты, он смотрел бы сейчас не в эти живые, мокрые от веселья глаза, а в восковое лицо, обрамленное дорогим деревом гроба. Мысль эта, острая, как обломок клинка под ребром, заставила его сердце пропустить удар. Он читал громче, смешнее, чтобы заглушить эту боль.

Ближе к полуночи пророчество сбылось. Жар пришел не таясь, как огненная волна цунами, накрыв хрупкое тело. Ли Сиань металась на смятых простынях. Ее поили горькими отварами, обтирали полотенцами, смоченными в ледяной воде с рисовым уксусом — запах стоял кислый, тревожный.

Но вопреки ожиданиям, губы ее были сжаты крепче створок монастырских ворот. Ни слова, ни стона. Только зубы, стиснутые до скрежета, будто даже в огне беспамятства она стерегла свою тайну от чужого слуха. Принц сидел подле, не шевелясь, и чувствовал, как уважение к этой хрупкой девочке смешивается в груди с бессильной яростью на недуг.

Утро пришло серым и влажным. Ли Сиань разлепила тяжелые веки и первое, что ощутила — тепло чужой ладони поверх своей. Принц спал полулежа в кресле, придвинутом вплотную к ложу. Голова его безвольно свесилась на грудь, дыхание было глубоким и ровным. Во сне он выглядел не грозным полководцем, а просто уставшим мужчиной, который боялся убрать руку, чтобы не порвать нить, связывающую ее с этим миром.

«Сказала или нет?» — мысль метнулась испуганной птицей. Она попыталась высвободить пальцы плавно, как вода утекает сквозь камни. Почти получилось. Но Чжу Ди вздрогнул и открыл глаза мгновенно, без перехода ото сна к яви — так просыпается только зверь, почуявший опасность.

— Сиань, — голос его был со сна хриплым, словно скрежет точильного камня. Он привстал и, не дожидаясь позволения, прижался губами к ее лбу. — Жара нет.

— Ну и? — она смотрела на него пытливо.

— Что? — спросил он, не понимая.

— Что я сказала? Вы же ждали исповеди.

— Ах, это, — принц запнулся. Ложь давалась ему с тем же трудом, с каким дается танец раненому тигру. — Много чего.

Ли Сиань улыбнулась одними уголками губ. Улыбка вышла вымученной, но светлой.

— Ваше Высочество, вы совершенно не умеете врать. И это хорошо. Не учитесь, прошу вас. Язык вашего лица говорит громче слов.

Она попыталась сесть, но тело отказалось служить, налившись свинцом.

— И куда собралась?

— В уборную. Кажется, ваши лекари решили утопить меня в отварах раньше, чем я исцелюсь.

Принц поднялся легко, несмотря на ночь в неудобном кресле. Подхватил ее, словно пушинку. Она была невесомой, и от этой невесомости у него снова защемило под ложечкой. Он нес ее по коридору, залитому утренним солнцем, и пылинки плясали в этих лучах, как золотая пудра.

У дверей уборной она решительно отогнала его взмахом здоровой руки. Справившись с делами и переведя дух, она выглянула в коридор — пусто. Мир покачнулся, стоило сделать пару шагов. Стена поплыла, и Ли Сиань прижалась к прохладной штукатурке плечом, зажмурившись.

В этот миг молодой санитар, простодушный парень с руками-лопатами, увидел бледную девушку, сползающую по стене. Недолго думая, он подхватил ее на руки — бережно, но крепко, как подхватывают упавший с телеги мешок с зерном.

— Поставь меня! Я сама! — возмутилась Ли Сиань, но сил на борьбу не было.

Вскоре за поворотом показались двое: господин Джинг-Ду, что-то втолковывающий наследному принцу. Принц поднял глаза, увидел процессию, и лицо его, только что бывшее устало-спокойным, окаменело. Ли Сиань, заметив это, состроила гримасу мученицы: дескать, я тут жертва обстоятельств, не бей гонца.

Принц извинился перед лекарем коротким кивком и направился к ним. Шаги его были быстры, но легки — так ходит охотник в высокой траве. Подойдя, он не отнял девушку сразу. Он посмотрел на санитара взглядом, от которого у парня подогнулись колени, и произнес вежливо, но с металлом в голосе, от которого даже воздух в коридоре стал холоднее:

— Благодарю за службу. Но у этой девушки уже есть конь, к которому она привыкла. Чужого седока он может сбросить в пропасть.

Санитар, узнав принца, судорожно сглотнул и едва не выронил свою ношу. Он залепетал извинения и торопливо опустил Ли Сиань на пол, словно она стала вдруг горячей головешкой. Чжу Ди перехватил ее в падении, прижав к груди.

— Я лишь на мгновение отлучился, — заворчал он, шагая обратно в палату, и ворчание это гулко отдавалось в его груди, щекоча ухо девушки. — А тебя уже куда-то тащит какой-то мужчина.

— Во-первых, не куда-то, а назад в палату, — поправила Ли Сиань, улыбаясь в ткань его ханьфу. — Во-вторых, не тащит, а бережно несет, ибо я предмет хрупкий. И в-третьих, он не «какой-то мужчина», а санитар. Это его работа — носить больных и немощных.

— А еще этот мужчина не военный. Не принц. Разбирается в медицине и получает хорошее жалованье, — перечислял Чжу Ди, укладывая ее на ложе с такой осторожностью, словно она была сделана из тончайшего фарфора династии Тан. — А кое-кто без приключений не может прожить и дня, поэтому его знания медицины как нельзя кстати.

Ли Сиань вздохнула мечтательно, глядя в потолок:

— М-м-м… и правда. Сильный, наверняка добрый. Так легко нес. Не мужчина, а мечта. Спасибо, Ваше Высочество, что глаза открыли. Надо бы к нему присмотреться. Вы не могли бы у него тактично выведать, свободно ли его сердце?

Тишина повисла в палате гуще, чем дым благовоний ночью. Принц наклонился ниже, поправляя край одеяла, и теперь его лицо оказалось в опасной близости. Глаза его сузились.

— Шутить изволишь, Ли Сиань? — прорычал он так, что у девушки по спине побежали приятные мурашки.

— А разве не вы мне его только что сватали? — она приподняла брови в притворном изумлении, и в голосе ее звенел чистый, беззаботный смех. Она знала, что ее шалости — единственная крепость, которую этот грозный воин не возьмет штурмом. — Ах, нет? Ой, простите великодушно.

И она рассмеялась, и смех этот был лучшим лекарством для них обоих.

Воздух в палате, еще густой и вязкий от ароматов ночных лекарств — горького ревеня и сладковатой лакрицы, — вдруг дрогнул и зарядился иной энергией. Так пыльная завеса расступается перед порывом свежего ветра.

В дверном проеме, залитый слепящим утренним светом, стоял господин Ван Лун, сияя, словно начищенный лаком сундук с приданым. Его шелковый халат цвета неба после дождя струился, не касаясь тела, а безупречная прическа делала его похожим на небожителя, который по ошибке приземлился не в императорском саду, а в лечебнице для бедных воинов.