— Хорошо, — сказал он наконец. Голос его был тих и ровен, как поверхность старого зеркала. — Скажи сразу, что ты хочешь за ответ на этот вопрос.

Они подошли к лавке, где царило царство ароматов: духи, благовония, мыло, масла — всё, что превращает омовение в таинство. Девушка взяла один флакон, откупорила и протянула принцу.

— Вам нравится?

Он вдохнул, задержал дыхание.

— Да. Вполне.

Она взяла другой, поднесла к его лицу с той естественной близостью, которая возникает лишь между теми, кто давно не измеряет расстояние локтями.

— А этот?

Принц почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Она спрашивала его, советовалась — словно они и вправду были мужем и женой, прохаживающимися по рынку в преддверии вечернего омовения. Обыденность этой сцены вдруг показалась ему опаснее любого сражения.

— Этот не очень. Первый был лучше.

— Я возьму этот, — сказала она продавцу, протягивая второй флакон.

— Но мне больше понравился первый! — возмутился принц.

Она улыбнулась той улыбкой, которая начиналась в уголках глаз и лишь затем достигала губ:

— Ну вот и купите его себе.

Принц закатил глаза. Жест вышел почти по-мальчишески, и он тут же пожалел о нём, но было поздно.

— Ты до сих пор не ответила на мой вопрос, — напомнил он, понизив голос.

— А у вас есть более легкие и свежие ароматы для ванны? — спросила она у продавца, не оборачиваясь. — Ещё мне нужно мыло. И масло для тела с этим же ароматом. А ещё мыло и кокосовое масло для волос.

— А ты, оказывается, разбираешься в женских штучках, моя дорогая женушка, — протянул принц, решив, что раз её не пробить прямым вопросом, можно попробовать иным способом.

— Вовсе нет, — она обернулась к нему, и в её взгляде мелькнуло понимание игры. — Просто всё это я видела у своей сестры, мой дорогой муженек.

Слово «муженек» повисло между ними, как капля росы на кончике листа — вот-вот сорвётся.

— И мне ещё, пожалуйста, мочалку пожестче, — добавила она продавцу.

— А ты уверена, что с твоими синяками стоит пользоваться такой мочалкой? — спросил принц, и вопрос этот прозвучал куда серьёзнее, чем он задумывал.

На слове «синяки» брови продавца поползли вверх, и он замер с флаконом в руке, превратившись в одно большое ухо.

— Жёсткой мочалкой я быстрее сгоню их с кожи, — ответила девушка спокойно. Затем, заметив реакцию продавца, продолжила с той же лёгкостью, словно речь шла о погоде: — И, дорогой, может, ты наконец будешь осторожнее и прекратишь мне ставить новые синяки?

Продавец замер. Казалось, он перестал дышать, боясь пропустить хоть слово.

Принц почувствовал, как азарт игры подхватил его. Он шагнул ближе, положил руку ей на талию — жест собственника, которого не смущают чужие взгляды.

— Я просто не могу сдержаться, любимая. Ведь ты у меня такая… горячая и ненасытная.

Он быстро наклонился и чмокнул её в щёку. Поцелуй вышел лёгким, почти целомудренным, но слова повисли в воздухе тяжёлым шёлком.

Девушка не смутилась. Она даже не моргнула. Вместо этого её лицо озарилось улыбкой — лучезарной, открытой, опасной. Она посмотрела принцу прямо в глаза, и в этом взгляде была такая смелость, от которой у любого мужчины кровь быстрее бежит по жилам.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда в следующий раз я просто привяжу тебя к кровати.

По коже принца мурашки прошли табуном — в разные стороны, сбивая дыхание, путая мысли. Он не мог понять, то ли это от возмущения, то ли от чего-то такого, о чём он не привык думать на людях.

Продавец, кажется, перестал существовать как человек и превратился в соляной столп.

Когда они отошли от лавки, и продавец остался позади — неподвижный, с открытым ртом, всё ещё сжимающий в руке мочалку, — они оба расхохотались.

— Ты видел его глаза⁈ — выдохнула девушка, и смех её звучал звонко, как удар колокольчика. — Ой, простите, Вы. Это было так смешно.

— Любишь ты над людьми издеваться, — сказал принц, и в голосе его не было осуждения.

Они шли рядом, плечо к плечу, и расстояние между ними стало вдруг меньше, чем было с утра.

— И, кстати, — добавил он, — когда мы вдвоём, ты можешь обращаться ко мне на «ты».

— Ну… нет. — Она покачала головой, и смех угас, уступив место чему-то более осторожному. — Это уже слишком.

— А называть меня «господин Чжу» или «господин Ди» — это по-твоему не слишком? — Он приподнял бровь. — Ко мне никто не смеет так обращаться. Я принц, а ты обращаешься ко мне почти как к простолюдину.

— А что у вас с ними кровь разного цвета?

Вопрос повис в воздухе, и принц не нашёлся с ответом. Она улыбнулась краешком губ, и он понял: она знала, что он не ответит.

— Хорошо, — сказал он. — Не хочешь ко мне обращаться на «ты» — не надо.

— Ах, как жаль, что вам всё равно, как я к вам обращаюсь, — вздохнула она с притворной горечью. — А я-то надеялась выторговать это у вас подороже.

Он взглянул на неё и рассмеялся. Смех вышел низким, почти удивлённым.

— На тебя невозможно долго злиться. Хотя за это мой отец, скорее всего, давно бы тебя уже наказал.

— Просто вы — добрый, — сказала она просто, без лести. — Вашему народу с вами повезёт.

Он промолчал, но что-то в его лице дрогнуло.

— Мой отец тоже был суров, — продолжила она, глядя себе под ноги. — Он часто запирал меня в моей комнате на недели. Когда… пытался заставить делать то, чего я не хочу.

Принц остановился.

— На недели? — переспросил он, и в голосе его прозвучало что-то, чего она не слышала прежде. — И что он пытался заставить тебя делать?

— По-разному… — Она не поднимала глаз.

— И долго ты могла просидеть в своей комнате?

— Ну… последний раз я просидела там почти месяц.

— Месяц⁈ — Принц взял её за локоть, и она не отстранилась. — Почему?

— Ну… я отказалась выходить замуж… — Она тряхнула головой, как отгоняют назойливое насекомое. — Не важно.

— Так ты согласилась, поэтому тебя выпустили?

— Нет. — Она подняла голову, и в глазах её блеснуло что-то сухое и острое. — Вы напали на наш город. Отец уехал к воротам. Моя служанка меня выпустила.

— Идея выйти замуж была настолько плоха? — спросил он тихо.

— Да. — Голос её был твёрд, как лёд. — Настолько.

— Вот значит как ты привыкла сидеть в тюрьме, — проговорил принц.

— Да. — Она чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни горечи, ни жалости к себе. — Ваша тюрьма была просто раем. Особенно после того, как вы нанесли мне визит. Даже начальник тюрьмы наконец потеплел.

Молчание между ними теперь было иным — не тем, которое возникает от нежелания говорить, а тем, которое требует времени, чтобы осмысленное слово нашло свою форму.

Они миновали несколько лотков, прежде чем принц заговорил снова. Голос его был спокоен, но в спокойствии этом чувствовалась натянутая тетива.

— Так… что насчёт нелюбимых мужчин?

Девушка тяжело вздохнула. Не театрально, не для ответа — а так, как вздыхают, когда поднимают непосильную ношу.

— Почему для вас это так важно? — спросила она, не глядя на него. — Какая вам разница, в конце концов?

Она остановилась, и он остановился тоже.

— Послушайте, — сказала она, и голос её стал глубже, словно она зачерпнула его из самого дна. — Я знаю, что происходит между мужчиной и женщиной в постели. Все таки мне почти двадцать и в моем возрасте у женщин обычно уже по несколько детей. И я знаю, откуда берутся эти дети. И всё такое. — Она сглотнула. — От этого не умирают. От первого, я имею в виду. От второго — довольно часто. И… первое… унижает. А второе может привести к смерти. Поэтому я не хочу для себя такой доли.

— Унижает? — переспросил он, и в голосе его прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — И почему ты считаешь, что это унижает?

Она посмотрела на него. Взгляд её был ясен, но в глубине, там, куда не проникает свет, плескалась тьма, которой он не мог измерить.