Она медленно выпрямилась на стуле. Пальцы впились в колени.

— Ах вот как мы заговорили… — голос её стал вкрадчивым, но внутри уже клокотало бешенство. — А я вас за нос не водила. И глазки вам не строила. И сюда с вами не напрашивалась. Все ваши мучения — это ваш собственный выбор! — Она чеканила каждое слово, как удары.

И тогда он сорвался.

— Мой собственный выбор, говоришь⁈ — выкрикнул он и сел на кровати, сбрасывая одеяло. Грудь тяжело вздымалась. — Да если бы я руководствовался только своим выбором, ты бы уже давно ходила от меня беременная! На последнем месяце бы уже была!

Он осёкся. Поздно.

Лицо Ли Сиань изменилось мгновенно — словно внутри что-то треснуло. Комната качнулась. Воздух стал густым и вязким.

Она встала. Метнулась к двери, распахнула створку и выскочила во двор, не помня, как миновала галерею. В висках стучало. В ушах всё ещё звенела его фраза — про беременную, про последний месяц. Не прихоть. Не страсть. Расчёт. Она снова превратилась в актив. В вещь. В ту, из которой можно взять наследника и не спросить.

Посреди двора стояло чучело для битья — соломенный человек на деревянном шесте, которого слуги смастерили по её просьбе несколько дней назад. Она остановилась напротив и долго смотрела. Потом взяла палку.

— Ваше Высочество, — доложил господин Гэ, осторожно выглядывая из окна, спустя некоторое время, — госпожа Ли… избивает соломенное чучело. Боюсь, потом придётся ставить новое.

Принц, не открывая глаз, слабо улыбнулся.

Снаружи раздавался глухой, методичный стук. Удары следовали один за другим, сливаясь в яростную симфонию. Сначала она била просто в пустоту. Потом в соломенной груди стал проступать образ принца Ки. Затем — старшего чиновника, униженного ею и желавшего взять её в жёны, чтобы всю жизнь унижать в ответ. Затем — лицо соплеменника, силой посадившего её на коня. Затем — отец. Вернее, не он сам, а вся та железная воля, что сломала её жизнь.

Она била. По страху. По несвободе. По собственному бессилию. По краху всех прежних, таких простых мечтаний. А о чём мечтать теперь? Горячие слёзы смешались с потом на щеках. Солома летела клочьями, мешковина рвалась. Ладони горели, пальцы немели, но она не останавливалась, пока на шесте не остались жалкие лохмотья.

Палка полетела в сторону. Она вытерла лицо рукавом и, тяжело дыша, пошла прочь со двора.

— Она разорвала чучело в клочья, — доложил принцу господин Гэ, выглядывая во двор ещё раз. — Остался только шест. Надеюсь, она не вас представляла, Ваше Высочество.

— Пожалуй, я заслужил, — ответил принц и закрыл глаза.

— Может, стоило послушать её? — спросил старый слуга, отходя от окна. — Она ведь говорила вам: не хочет замуж, не хочет детей. Может, стоило давным-давно её отпустить?

— Как я её отпущу? — голос принца был тихим, но в нём звенела такая мука, какой господин Гэ никогда от него не слышал. — Если я не могу оторвать от неё глаз, когда она рядом. Когда она улыбается мне, у меня останавливается сердце. А когда она смеётся… Если она будет меня убивать, но будет при этом смеяться — я её прощу. Вы слышали, как она хохочет? Это бывает так редко. Но раньше она вообще не хотела жить, ходила как мёртвая, а сейчас даже хохочет иногда. Как мне её отпустить?

— Но она реально может вас убить, — заметил господин Гэ. — Я видел её на тренировках. Она не сильно-то вам уступает.

— Только в силе. И она не убьёт. Она ни разу не причинила мне настоящей боли, хотя знает сотню способов. Только отталкивает… и терпит.

Господин Гэ вздохнул:

— А потом идёт и вымещает всё на чучеле. Завтра нужно ставить новое. И не нарушайте, пожалуйста, её личные границы, пока мы его не поставим.

— Хорошо, — принц слабо улыбнулся. — Найдите её. А то остынет и заболеет. И приведите домой.

Девушка дошла до озера, присела на корточки и опустила горящие руки в ледяную воду. «И как принц тут купался несколько недель назад — это же жидкий лёд». Руки постепенно перестало жечь. Она увидела своё отражение в успокоившейся воде: заплаканное лицо, красные глаза, растрепавшиеся волосы. «Сама как то чучело», — подумала она и принялась умываться и поправлять пряди.

— Госпожа Ли, — раздался за спиной знакомый голос.

Она поднялась. Господин Гэ стоял у кромки воды, дыша ровно, будто не шёл, а прогуливался.

— Вот вы где. Его Высочество беспокоится, просит вернуться, чтобы не простудились. Могу распорядиться насчёт согревающей ванны.

— Было бы чудесно, — голос её звучал устало. — Попросите сделать поскорее. Не хватало, чтобы нас, больных, у вас двое лежало. Я хочу сделать это до обеда. — Она помолчала и показала сбитые, содранные ладони. — Жаль, женщин в усадьбе нет. Волосы помыть не смогу.

— Покажите.

Старый слуга мягко взял её руки в свои. Взглянул на ссадины, а потом — в её уставшие, ещё влажные от слёз глаза. И к нему вдруг пришло чёткое, спокойное понимание. Девочка. Чужая страна. Ни родни, ни денег, ни защиты. Всё, что у неё есть, — это упрямая воля, которую его принц пытается одолеть, не понимая, что так он сломает её всю. И даже служанку не удосужился к ней приставить. Нарочно, хитрый мальчишка.

— Волосы помоете завтра, — сказал он. — Дам мазь — быстро заживёт.

— Спасибо. Но их нужно мыть сегодня. Ещё вчера нужно было. — Она пошатнулась, поднимаясь. — Я потерплю. Мне доводилось терпеть и не такое.

И улыбнулась ему — тепло, по-детски.

Господин Гэ остался стоять у тёмной воды. На сердце было тяжело.

Вернувшись в дом, Ли Сиань застала принца в той же позе: он полулежал в горах подушек и смотрел на неё — пристально, неотрывно, тем взглядом, от которого по коже бежали мурашки. Она двинулась к своей комнате, надеясь проскользнуть незаметно.

— Ли Сиань. — Голос был спокойным, но в нём звучала сталь. — Давай поговорим.

— Давайте уже не сегодня. На сегодня мне хватит.

— Подойди ко мне.

Она замерла у двери в потайную комнату, не оборачиваясь. Он смотрел на неё прямо и уверенно, как будто ничего особенного не произошло. Серьёзный, спокойный — но почему-то уже далеко не такой безопасный, как раньше.

— Так нечестно, — сказала она, не поднимая глаз. — Бесчинствовали тут вы, а стыдно почему-то мне.

— Поэтому я и прошу тебя подойти.

— А я не хочу.

— Ли Сиань, не будь такой трусихой. Ты самая трусливая женщина, которую я когда-либо встречал.

Это задело её за живое. Она резко обернулась, сверкнув глазами, и вызывающе сложила руки на груди.

— Хотите взять меня на рожон? Хорошо. Я самая трусливая, и мне всё равно. У вас всё, Ваше Высочество?

— Всё, что я тебе сказал, — правда. Каждое моё слово.

— И я слышала каждое Ваше слово. И запомнила. — Она помолчала, собираясь с духом. — Поэтому хочу вас спросить. Если я… разделю с вами ложе, когда вы поправитесь… вы потом отпустите меня? — Она старалась говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул. — Если это так вас мучает, я, наверное, могу пойти на это. Один раз. Но только если потом вы меня отпустите. Это же быстро обычно происходит?.. Я могу и потерпеть.

Принц смотрел на неё так, будто она ударила его ножом. В глазах — боль, неверие, горечь.

— Мне не нужно только твоё тело, Сиань, — проговорил он наконец. — Мне нужна ты вся. И я не хочу, чтобы ты меня терпела.

— Вы слишком много хотите, Ваше Высочество, — ответила она тихо. — А я могу дать вам только одно.

Фраза ударила в самое сердце — как эхо из прошлого. Когда-то она говорила ему почти те же слова после их первых поединков. Тогда они не ранили его так глубоко.

Спасительный стук прервал невыносимую паузу. Господин Гэ доложил, что ванна готова.

Час спустя, умиротворённая тёплой водой и таинственными травами господина Гэ, которые будто растворили часть ее напряжения, она вернулась в хозяйскую спальню. Принц лежал с закрытыми глазами. Стараясь не шуметь, она опустилась на колени на шкуру у камина, поставила рядом баночку с мазью и размотала полотенце на голове. Ладони и пальцы после горячей воды и мыла саднили нещадно.