— Мы закончили. Я подожду на улице.

И вышла, не дожидаясь ответа.

Принц подошёл к портному для расчёта. И замер.

На прилавке, аккуратно разложенные, лежали те самые «штучки». Шёлк, тесьмы и ленты — всё цвета слоновой кости, невинное и дразнящее одновременно.

Он деловито подцепил пальцем одну из верхних частей. Воздушное сооружение, куда более целомудренное, чем то, что рисовало его разыгравшееся воображение. Тонкая работа. Дорогая ткань.

Уголки его губ дрогнули.

— Заверните всё, — сказал он тихо.

Господин Линь поклонился.

На улице Ли Сиань встретила его мрачным взглядом. В руках у него был свёрток — подозрительно большой, подозрительно шуршащий.

— Вам не следовало сопровождать меня сегодня, — заявила она без предисловий. — Офицер Чжоу знал бы своё место и ждал снаружи. Возможно, со мной ничего бы и не случилось, не окажись вы здесь.

Слова кольнули его в самое сердце. Остро, точно шипом.

Она это понимала. И он понимал, что она понимает.

Но дистанцию между ними нужно было сохранить любой ценой. Она сражалась за неё, как за саму жизнь.

Однако выдержка — тоже оружие. И он оттачивал его годами.

— Я не офицер Чжоу, — ответил он спокойно, без тени улыбки.

И жестом указал на карету, приглашая продолжить путь.

Она пошла. Но прежде чем сесть, бросила взгляд на свёрток в его руках.

— Это что?

— Твой выбор, — ответил он, протягивая ей руку, чтобы помочь сесть в карету, и в голосе его снова зазвучала та самая усмешка. — Ты же сама решила. Помнишь?

Она лишь скользнула ледяным взглядом по его протянутой руке и забралась в карету сама.

Карета тронулась.

Принц сидел напротив, и на лице его застыло выражение кота, дорвавшегося до рыбы, — но кота породистого, императорского, знающего себе цену. Ли Сиань поймала себя на мысли, что это сходство почему-то не вызывает в ней умиления.

Скорее — с трудом подавляемое желание проверить, далеко ли этот кот умеет летать, если приложить определенное усилие к нужному месту. Взяв себя в руки, она погрузилась в лёгкое, почти философское сожаление о том, что этикет и чувство самосохранения не позволяют ей этого сделать.

В карете принц протянул ей сверток, перетянутый шелковым шнуром. Девушка молча приняла ношу, положила ее на колени и отвернулась. Чжу Ди позволил себе украдкой изучать спутницу.

Преображение было разительным. Новый покрой платья мягко обрисовал ее стан, создав изящный силуэт, напоминающий песочные часы.

Эта хрупкая оболочка, казалось, была соткана из тумана и ивы, скрывая стальную волю воина. Контраст между внешней уязвимостью и внутренней силой был настолько ярок, что вызывал невольное восхищение.

— Этот наряд тебе к лицу, Ли Сиань, — проговорил он, и голос его звучал тише обычного.

Девушка подняла на него усталый взгляд.

— Будем считать этот разговор исчерпанным. Я благодарна за жилет, но все остальное не имеет ко мне отношения.

— Возможно, тебе и не по нраву мое общество сегодня, но я ни о чем не жалею, — парировал он. — Сегодня я узнал, что ничто женское тебе не чуждо.

Она промолчала, уставившись в окно.

— И что ты умеешь смущаться, когда речь заходит о тонкостях туалета. Это было… освежающе.

— И это Вас тешит, господин Чжу? — в ее голосе зазвучали стальные нотки. — Вам доставляет удовольствие смущать женщин?

Его это лишь подстегнуло. Ему вдруг страстно захотелось увидеть, может ли вспыхнуть эта холодная фарфоровая ваза. Выдержит ли она жар настоящего огня.

— Обычно я не нахожу в этом услады. Придворные дамы культивируют смущение, как искусственный цветок. Но твой гнев, смешанный со стыдом… это было подлинно. Незабываемо.

— Вам следует все это забыть, господин Чжу. Я вовсе не стремлюсь привлечь мужское внимание, — она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, словно отрезая его от себя, и тихо, — и особенно Ваше.

— Однако ты бережно держишь на коленях весьма многообещающие трофеи, — не унимался он.

Девушка приоткрыла глаза, взглянула на сверток, затем на него — и одним резким движением бросила ему в руки свою ношу.

— Забирайте. Они мне не нужны.

Он только этого и ждал. С деланным любопытством он сделал вид, что собирается развязать шнур.

— Так — так, — промурчал он, — и что же тут у нас такого драгоценного?

Она с ужасом представила, как он при ней станет разворачивать эти «штучки» портного, изучая каждый шелковый шнурок и кружево. От одной этой мысли у нее перехватило дыхание.

— Верните!

— Но ты сама только что вручила их мне, — притворно возмутился принц.

— Ладно! Смотрите! Мне все равно! — выпалила она, но едва его пальцы коснулись узла, инстинкт взял верх. Резко ринувшись вперед, она выхватила злополучный сверток.

И тут, словно по воле злого рока, карета резко остановилась. Не успев обрести опору, Ли Сиань по инерции качнулась вперед. Миг — и тонкая ткань ее платья, хранящая тепло тела, едва не коснулась его лица. Он успел ощутить легкое движение воздуха, запах ее тела и простого мыла — свежий, как горный ветер после дождя. Никаких тяжелых амбровых или мускусных нот, как у его наложниц и жен. И от этого у него на мгновение перехватило дух.

Он с изумлением на нее посмотрел, но девушка, ловко отступив, уже сидела на своем месте, отвернувшись и прижимая к груди драгоценный сверток, словно щит.

— Ваше Высочество, мы прибыли, — доложил возница.

Принц вышел первым и, повернувшись, протянул ей руку. Она снова скользнула по его ладони равнодушным взглядом и спустилась самостоятельно, легко и быстро, как тень.

— Ты сердишься на меня, Ли Сиань? — спросил он прямо. — Что, если я искуплю свою вину ужином?

— Я не сержусь, — отозвалась она, безупречно ровным тоном. — Но от ужина не откажусь.

Принц сдержал улыбку, но в душе его потеплело. «О, знаю я это ваше женское „не сержусь“… Знаю.»

Обычно женщины сердились на него «по правилам»: наигранно надували губки, опускали глаза, чтобы он бросился утешать, вымаливать прощение, осыпать подарками. Их обида была рассчитана, выверена, как танец, и пахла духами, которые они выбирали часами, чтобы понравиться.

С ней будет иначе.

Она не станет играть по правилам, потому что их просто не знает. Или знает, но презирает. Она придёт на ужин и будет молчать тем особенным молчанием, которое тяжелее любых слов. Или станет говорить, но каждое слово будет разить наповал, без пощады, без оглядки на его титул. Она не побоится задеть, обидеть, уязвить. Она вообще, кажется, ничего не боится.

Она будет вести свою партию — не женскую, не придворную, а свою собственную. И ему придётся учить правила на ходу, потому что в эту игру он еще не играл. Она не станет поддаваться, не станет делать вид, что проигрывает, чтобы потешить его самолюбие. Каждый её ход будет настоящий, живой и непредсказуемый.

Принц улыбнулся, глядя на заходящее солнце. Он не помнил, когда в последний раз ждал вечера с таким нетерпением. С женщинами обычно было однообразно и скучно.

С ней — как впервые сесть за доску против противника, который сильнее тебя, и не знать, чем закончится партия. И это предвкушение, не ее гнева, а настоящей, честной, без дураков игры, где никто не поддаётся и никто не ждёт пощады, оказалось для него дороже любых льстивых улыбок и покорных взглядов.

Они прибыли в самую большую двухэтажную таверну города. Когда Ли Сиань переступила порог, её поразила высота и великолепие внутреннего убранства. Сложные резные перекрытия, напоминающие переплетённые ветви гигантского дерева, и изящные лестницы, украшенные лаковой росписью, заворожили её.

На мгновение, забыв, где и с кем она находится, она замерла, впитывая каждый изгиб дерева, каждый узор, словно путник в пустыне, нашедший родник. Казалось, она пыталась сохранить эту красоту в памяти, чтобы потом, в долгие холодные ночи, согреваться ею.