— Всё верно, — парировал он мгновенно, словно только и ждал этого возражения. — Но эту бумагу и остальное я тоже предлагаю тебе сам. Ты не просила меня об этом, так почему ты не можешь это принять?

— Всё, что я получила до этого, вы сами предложили мне, чтобы я согласилась тренировать солдат. Это была плата за службу. — Она кивнула на коробку. — Эта коробка — это другое.

Он смотрел на неё долго, слишком долго. Потом кивнул — не соглашаясь, а словно найдя брешь в её обороне, куда можно вставить лезвие.

— Хорошо. — Его голос стал почти мягким. — Тогда нарисуй меня.

— Что⁈

— Это будет платой за эту коробку. Ты рисуешь меня — я тебе ее отдаю. Честный обмен. Без долгов.

— Но я никогда не рисовала… живых людей.

Он притворно ужаснулся — так актёр на сцене изображает испуг — Ты рисовала мертвых⁈

Она не улыбнулась.

— Нет, не в этом смысле. Я имею в виду, что до этого рисовала людей только по памяти.

— Разве это не сложнее? — Он наклонил голову. — Рисовать живых людей по памяти? Значит, ты умеешь запоминать лица. И не боишься, что твоя кисть оживит их снова.

Она не ответила. В павильоне снова стало тихо, и эта тишина была плотнее, чем воздух перед грозой.

— Мне надо подумать, — наконец сказала она.

— Хорошо. — Он жестом пригласил её к столу. — Давай пообедаем, а ты пока подумаешь.

И в том, как он сказал «подумаешь», было что-то от вызова, а в том, как она села напротив, — что-то от принятия этого вызова.

Когда слуги унесли остатки трапезы, между ними установилась тишина. Странная — для двоих, чьи отношения начинались с цепей и приказов, — но удивительно удобная, как одежда, которую носишь не первый год.

Ли Сиань не знала, что её подвигло. Может быть, эта тишина. А может, то, как он сидел напротив, не требуя, не нападая, просто существуя рядом. Она разложила бумагу, приготовила тушь и взяла кисть. Пальцы сжали её так, будто это был не инструмент художника, а рукоять меча.

— Ли Сиань, — раздался его голос, ленивый, как полуденный зной, — ты как будто жабу рисуешь. У тебя лицо такое…

Он откинулся на подушки, положив руки на колени, и с явным удовольствием наблюдал за её напряжённой сосредоточенностью. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, тёплый, ощутимый почти физически.

— Помолчите, Ваше Высочество.

— Никто не смеет мне так говорить, — произнёс он вкрадчиво, но в голосе не было и тени гнева. Скорее — удивление, смешанное с чем-то, похожим на нежность.

— Мммм… — она даже не подняла глаз, выводя первую линию.

— Ты совсем меня не боишься?

— Мне нарисовать вас страшным, чтобы даже я испугалась?

Он усмехнулся, и в этой усмешке она услышала не обиду, а неожиданное удовольствие.

— Ты — чудовище.

— Мммм… Мы все в какой-то степени чудовища. Кстати, Вам пририсовать рожки или хвост?

— Ты невыносима, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то, заставившее её на мгновение оторваться от бумаги. — Совершенно, абсолютно, немыслимо невыносимая женщина.

Она увидела его улыбку — открытую, почти мальчишескую — и нахмурилась ещё больше. Не надо на это смотреть, — сказала она себе. Не надо запоминать.

— Если будешь так хмуриться, у тебя на лбу появятся морщины, — заметил он.

— Они всё равно там появятся, рано или поздно. Так какая разница?

— И правда, без разницы.

— Так рожки или хвост? — настаивала она, и в уголке её рта дрогнула тень улыбки, которую она не смогла подавить.

Принц рассмеялся — громко, свободно, так, что эхо заметалось под крышей павильона.

— Без этого, я так понимаю, никак?

— Нет. Надо что-то выбрать. Или я дорисую и то и другое.

— Рожки, — сдался он, и в его голосе прозвучало что-то удивительно покорное.

Какое-то время они молчали. Девушка сосредоточенно рисовала, изредка поднимая на него свои необыкновенные серые глаза — быстрый взгляд, словно она сверяла черты. А он сидел и думал о том, что ему никогда и ни с кем не было так просто и так сложно одновременно. Весело и грустно. И это ему нравилось. Это пугало его. И это тоже ему нравилось.

— Ли Сиань, — нарушил он тишину, — помнишь господина Вана?

— Ммм…

— Он о тебе уже несколько раз спрашивал.

Кисть замерла на мгновение, потом продолжила движение.

— Полагаю, ты ему очень понравилась.

— Мужчинам вообще особенным образом нравятся женщины, за которых некому заступиться, — произнесла она, не поднимая глаз. — Но вы помните своё главное обещание, Ваше Высочество? Вы же не планируете ему меня пообещать?

— Нет. — Он помолчал. — Но, может быть, ты познакомишься с ним. Он тебе понравится, и…

— Нет, — отрезала она. — Такие мужчины, как он, никогда не смогут мне понравиться.

— Такие, как он? — Принц поднял бровь.

— Ну да. Самоуверенные, властные, наглые, упрямые и самовольные…

Она подняла глаза и задумчиво посмотрела на мужчину напротив. Тот поднял левую бровь и хмыкнул, словно примеривая на себя эти эпитеты.

— Нет, вы не наглый, — смилостивилась она. — Ну то есть, не до такой степени.

— Спасибо большое, — он склонил голову с преувеличенной почтительностью. — Это сразу всё изменило.

— А почему он несколько раз спрашивал обо мне? Вы сразу не могли ему отказать?

— Я испробовал все возможные варианты. Но ни один не сработал. Остался последний вариант, который, наверняка, сработает, — проговорил он и замолчал, сохраняя интригующую паузу, словно держал на ладони бабочку, готовую вспорхнуть.

— Ну и какой это вариант? Не томите, Ваше Высочество.

— Я думаю сказать ему, что ты уже принадлежишь мне. Не только как мастер боевых искусств, но и как женщина.

Она подняла на него глаза. В её взгляде не было испуга — только холодное, выверенное спокойствие.

— А без этого никак?

— Ну, предложи свой вариант.

— Понятия не имею. Но не хочу никому принадлежать… как вещь.

— Принадлежать как женщина — это другое.

— Да? Неужели? — Она отложила кисть. — А мужчина может принадлежать женщине точно так же, как она ему?

Он ответил не сразу. Взвесил слова, что было ему несвойственно: — Мужчина принадлежит государству и своей службе.

— А еще он принадлежит своему ремеслу, своим увлечениям, своим друзьям, своим вредным привычкам в конце концов, — она перечисляла, загибая пальцы, и в её голосе появилась та самая колкость, которую он уже научился ценить. — Но не женщине. Ей — никогда. Поэтому давайте не будем. Я посещу господина Вана, раз ему так невтерпеж. Может, одного раза ему будет достаточно и он от меня отстанет. Я могу быть очень противной.

— А если ему это понравится?

— Хм… — Она прищурилась. — Тогда я скажу ему, что не умею готовить, не умею развлекать, обожаю деньги, не люблю подчиняться и вообще я — чудовище.

— А если и это ему в тебе понравится?

— Тогда в следующий раз притворюсь, что души в нём не чаю, умираю, как хочу замуж, и чтобы было детей штук десять, не меньше. Если он всё это время был холостяком, вряд ли ему понравится эта идея.

— Действительно, — он наклонил голову, — сможешь притвориться, что души в нём не чаешь?

Она вздохнула — устало, по-настоящему, и броня на мгновение стала тоньше: — Нет. Боюсь, что нет.

— Я просто не отпущу тебя к нему, — сказал он просто. Так просто, словно речь шла о том, чтобы оставить у себя любимую кисть или верного коня.

— Боитесь, сбегу?

— Боюсь, — он помедлил, и в его голосе прозвучало то, что она не сразу распознала, — что он тебе всё-таки понравится и ты захочешь остаться с ним. А ты нужнее мне… в гарнизоне.

— Я тренирую десятки ваших солдат и офицеров в вашем гарнизоне. — Она взяла кисть снова, словбо желая спрятаться за движением. — Вы не боитесь того же?

— Нет, — ответил он так быстро, что она невольно подняла глаза. — Почему-то не боюсь.

— Странно, однако.

— Все они — мужчины не твоего уровня.

— Мне всё равно, какого уровня мужчина. — Она снова склонилась над рисунком, но он видел, как напряглись её плечи. — Он — мужчина, и этим всё сказано.