Она сидела так долго. Очень долго. Пока вода не начала остывать — сначала перестала обжигать, потом стала просто теплой, а потом по поверхности побежали первые, почти невидимые мурашки холода.

Из головы не выходило.

Тот поцелуй в лесу. Она прокручивала его в памяти снова и снова, как свиток, который боишься развернуть до конца, но и отложить не в силах. Его губы — твердые, требовательные, но в то же время… бережные. Словно он боялся спугнуть. Словно она была не бойцом, не наемницей, не чужой женщиной в чужой стране, а чем-то хрупким. Драгоценным.

И его слова. Они звучали в голове отдельно, эхом, поверх шороха остывающей воды:

«Я хочу сам выбрать себе жену. С которой мне было бы комфортно. Как с тобой».

«Ты тоже тронула мое сердце».

Она закрыла глаза. Прижалась лбом к мокрым коленям.

Он предложил ей стать его женой. Не потому, что так надо. Не потому, что выгодно. А потому что… она ему нравилась. Он хотел с ней «остановиться». Прожить долгую жизнь. С ней — с Бу Джо, с Ли Сиань, с женщиной, которая хамила ему каждый день, стреляля лучше его генералов и спала у очага калачиком.

Я не могу. Это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Но следом, неумолимо, как прилив, накатывала другая мысль — куда более страшная:

А представить, что однажды наши дороги разойдутся и я никогда больше его не увижу… я не могу. Почему-то не могу.

Она подняла голову. Уставилась в стену, продолжая лихорадочно думать.

Когда это случилось? В какой момент этот невыносимый, властный, упрямый человек стал частью моей жизни? Слишком важной частью. Слишком большой. Такой, без которой мир становится… меньше. Тише. Преснее.

Он стал частью ее жизни. Ни об одном мужчине до него она не могла сказать такого. Мужчины были фоном. Декорацией. Иногда — помехой. Иногда — противником. Но никогда — центром. Никогда — тем, к кому тянется все внутри, даже если ты сама пытаешься идти в другую сторону.

Эта поездка сломала что-то. Или построила. Она пока не поняла. Но их отношения изменились — резко, бесповоротно. Они стали очень близки. Так близко она не подпускала к себе никого и никогда. Для самого принца, имеющего уже трех жен, это, возможно, было не существенно — очередная женщина, очередная связь. Но ее замкнутый, обособленный от мужчин мир трещал по швам. Сквозь эти швы сочился свет. И этот свет пугал ее больше, чем любая армия за стенами.

Вода совсем остыла. Пора выходить.

Она поднялась, перешагнула край бочки, накинула халат, затянула пояс — туго, до боли, будто это могло защитить ее от чего-то.

Он ждет у камина. Я знаю, что он там. Я слышу, как потрескивают дрова. Мне страшно выходить. В одном халате. На голое тело. К мужчине, который целовал меня в лесу так, что душа с телом расставалась и потом не спешила возвращаться обратно.

Она прижала ладонь к груди, туда, где под мокрой тканью колотилось сердце.

Мне стало не все равно. И это плохо. Очень плохо.

Она глубоко вздохнула. Расправила плечи. Толкнула дверь.

Будь что будет.

И замерла на пороге.

Он сидел на шкуре у камина, скрестив ноги. Голова чуть склонена влево — в этой позе было что-то хищное и одновременно умиротворенное, как у большого кота, который сыт и доволен, но когти все равно держит наготове. Черные волосы, еще влажные после его собственного омовения, были распущены и тяжелой волной падали на плечи и спину. Белая нижняя рубаха, белые широкие штаны — простая, домашняя одежда, но на нем, с его темной, смуглой кожей, этот контраст выглядел почти завораживающе. Как рисунок тушью на рисовой бумаге: резкие, четкие линии, игра света и тени.

На коленях у него лежала серая мешковина. А в руках — длинный, тяжелый меч, лезвие которого он неторопливо, размеренно вел по точильному камню. Движения были плавными, почти ласкающими. Металл пел — тонко, на самой грани слышимости.

По стенам и потолку от полированной стали бегали желтые зайчики — отблески каминного огня. Все помещение тонуло в полумраке: несколько свечей на столе почти догорели, и только пламя очага было живым, жадным, пляшущим.

Они в этот момент так похожи на обычную супружескую пару. Муж и жена. Вечер. Он точит оружие. Она вышла из купальни. Сейчас они лягут в постель. Вместе. И в этом полумраке… займутся любовью.

Ли Сиань почувствовала, как кровь прилила к щекам — горячо, неудержимо.

Боже, о чем я вообще думаю? Что со мной происходит?

И в этот самый миг, будто услышав ее мысли — хотя она не произнесла ни звука, — Чжу Ди поднял глаза.

Их взгляды встретились.

В его темных глазах плясал отблеск огня, и прочесть что-либо в них было решительно невозможно. Он смотрел на нее — долго, спокойно, не отводя глаз. Она стояла, не в силах пошевелиться. Босая, в одном халате, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам. Мысли путались.

— Ты потушила свечи в купальне? — спросил он.

Голос прозвучал ровно. Почти буднично.

— Что? — она моргнула, не понимая. Вопрос был таким простым, таким обыденным, что он выбил ее из оцепенения.

Он внимательно посмотрел на нее. Потом аккуратно, почти благоговейно, отложил меч на мешковину — лезвие блеснуло в последний раз и погасло, — и поднялся. Движения были медленными, плавными, как у человека, который боится спугнуть дикого зверя.

Он подошел. Близко. Очень близко. Она перестала дышать.

А он взял ее за плечи — осторожно, едва касаясь, будто она была не из плоти и крови, а из тончайшего фарфора, — и медленно, нежно поцеловал в лоб. Губы были теплыми. Мягкими. Они задержались на ее коже на одно долгое, бесконечное мгновение.

Потом он отпустил ее. Отступил на шаг.

— Ложись спать, Ли Сиань. Сегодня был долгий день.

И пошел тушить свечи в купальне. Просто повернулся и ушел. Оставил ее стоять посреди комнаты, босую, в одном халате, с горящим лбом и полной пустотой в голове.

Она на деревянных ногах прошла к шкуре у камина. Рухнула на нее, поджав колени к груди. И тут же вскочила, как ужаленная, потому что вспомнила: штаны! Я же забыла надеть штаны под халат!

Она метнулась к своей сумке, торопливо натянула штаны, путаясь в мокрой ткани халата, и задела порезанный утром палец. Боль была резкой, отрезвляющей. Она вскрикнула сквозь зубы и сунула палец в рот, зализывая ранку, как дикий зверек.

Именно в этот момент из купальни вышел Чжу Ди.

Он увидел ее — стоящую посреди комнаты, с пальцем во рту, в перекосившемся халате и кое-как натянутых штанах, с безумным взглядом загнанного оленя, — и ничего не сказал. Просто подошел. Взял ее за запястье — мягко, но настойчиво, — и отвел руку ото рта. Осмотрел порез.

— Давай помажу и завяжу снова.

Она не ответила. Просто стояла и смотрела, как он достает баночку с мазью, как открывает ее — крышка чуть скрипнула, — как набирает пахучую темную массу на кончик пальца. Его руки двигались уверенно и бережно. Пальцы были теплыми.

Она смотрела на его склоненную голову. На то, как ресницы отбрасывают крошечные тени на смуглые щеки, покрытые короткой, чуть заметной щетиной. На его губы — они были слегка поджаты, сосредоточенно, по-домашнему. На его шею, где билась жилка — ровно, спокойно, размеренно.

Почему мне вдруг захотелось прижаться губами к этому месту? К этой жилке. Почувствовать, как под кожей течет его кровь. А потом… укусить? Сильно? Или не очень? Просто чтобы оставить след. Чтобы он знал — я здесь. Я была здесь.

Она зажмурилась.

Кажется, именно так люди и сходят с ума. Медленно. Незаметно. В какой-то момент ты просто смотришь на чужую шею и думаешь: «Я хочу ее укусить». И это кажется тебе нормальным.

Он закончил перевязку. Поднял на нее глаза.

— Сиань, — сказал он тихо и спокойно, и в его голосе не было ни тени насмешки, ни тени притворства, только усталая, почти печальная нежность. — Может быть, ты все-таки ляжешь спать в постель? Ты спишь у очага, как кошка, неудобно же. Я к тебе не прикоснусь. Разве что через одеяло. Я обещаю.