Сгорая в жестоком пожаре, останки людей выделяют лишь больше Материи: то, что некогда было Душами людей, цепляющимися за жалкие переломанные скелеты, сгорают, высвобождая Смерть. Тёмный вихрь, расползшийся уже почти на всё кладбище, получив такую подзарядку, становится сильнее и наглее: отдельные порывы ветра влетают в склепы, обшаривая каждый укромный уголок в поисках затерявшихся Душ.

«Живчики», перебарывая страх и онемение конечностей, всё же доползли до обозначенного Микторатом заборчика, но это их не сильно спасло. За время, проведённое пусть не в эпицентре ритуала, пусть не на не менее напряжённых его краях, они успели проникнуться мрачной энергетикой ритуала по самые уши. Отчего оба побледнели, став, что удивительно, примерно одного оттенка…

Воздух разрывают звуки музыки, льющейся из десятков музыкальных инструментов. Онемевшие ноги теплеют, словно готовясь сорваться в пляс, но веселье стихает, стоит новому гостю торжества смерти выйти на поклон к Глашатаю Немёртвого Бога.

Вновь не звучит ни одного слова. Музыкант недобро косится на сжимающих прутья забора Киррата и Цита, но в итоге проходит мимо, не уделяя им и толики своего внимания. Аккомпанемент его появления стихает, сменяясь новой мелодией — лиричной, таинственной. Звук стекает с крыш склепов, переживших все обрушившиеся на них невзгоды, и оформляется в сонм последователей закованной во мрак фигуры музыканта, гордо вышагивающего сквозь разрушительный вихрь.

Он останавливается перед Микторатом и сдержанно кивает, приветствуя некроманта. Тот кивает в ответ, не тратя силы на никому не нужные вопросы. Мужчина стоически выносит пытку в виде вонзающихся в него частей тел и обломков чужих Душ. Ни единым жестом или вскриком он не нарушает ритм играющей музыки. Совершенно незаметно инструменты отходят на второй план, уступая так часто слышимому на кладбищах солисту — горюющей матери, оплакивающей собственное дитя.

Пройдя через кузницу чужих жизней, Душа замирает, склонив голову. Он всё так же мрачен, но музыка больше не играет в его сердце. Теперь в пустых глазницах лишь жажда мести за город, что он по праву знаменитейшего музыкальных дел мастера мог назвать своим. Скупая слеза зависает в воздухе немым извинением перед теми, кто не дотянул до возможности нанести Осквернённым ответный удар.

За спиной Миктората собирается самый настоящий костёр. Сгорающие кости, выдернутые из могил, ветер аккуратно складывает в ровную горку, мерно потрескивающую синим огнём. Это было своеобразное чистилище: неподходящий материал должен был сгореть, оставив лишь то, из чего впоследствии выйдут новый немёртвые.

К одному из входов на кладбище приближается разведывательная группировка Осквернённых. Микторат это видит настолько же чётко, насколько ощущает стоящие перед ним Души. Ну, что же, сами напросились.

Стоит насекомоподобным тварям ступить на мёртвую землю, как прямо из-под них вырываются расцветающие оттенками голубого пучки Материи, раздирающие их на мелкие кусочки с невероятной скоростью растущими ветвями. Микторат уже не заботится о тихих смертях. Потерю немаленького отряда Генерал не сможет пропустить мимо глаз, ушей и всего остального. А если и сможет, то то представление, что он здесь устроил, уж точно не оставит его равнодушным.

Стрекозы, знакомые ещё со времён Башни, пытаются пробраться сверху, но их сбивают росчерки тёмно-бирюзовой Материи. Они взрываются кровавым фейерверком, раскидывая обрывки крыльев и обломки костей по кладбищу. Их тут же подбирает ветер, делая частью вихря.

Микторат стоит посреди буйства Материи подобно талантливому дирижёру. Каждый взмах его руки несёт подступающим Осквернённым смерть, каждая капля крови, капающая с руки — обрушившееся на кого-то магическое плетение, каждая мысль — порыв бури, заметающий внутрь кости и останки. Он не сосредотачивается на чём-то конкретном, нет — некромант растворяется в собственном ритуале, действуя больше по наитию и на рефлексах, чем исходя из холодного расчёта.

Киррат, не выпускающий из рук обетованного заборчика, оглядывается. Знакомый, но забытый голос окликает его, произнося странный набор звуков. Сознание отключается, когда в голове расцветает догадка. Неужели именно эта последовательность звуков — его забытое имя? Стало быть, то была гостья из прошлой жизни…

Металл ограды сам по себе выползает из ладоней, и Киррат, не чувствуя какого-либо сопротивления, идёт сквозь воцарившуюся вокруг Смерть. Его ведёт родной когда-то голос. За эхо её мягких, тихих звуков он был бы готов пролить реки крови, но она никогда ему этого не прикажет. Мама не понимала его изменившейся парадигмы, и он не мог её за это винить. Не хотел.

Цит безуспешно кричал ему вслед какие-то слова, но они тонули в неважности. Они меркли в сравнении с происходящим на кладбище, меркли в сравнении с матерью, зовущей ребёнка, меркли… Полуэльф вздрогнул. Как он не слышал матери Киррата, так и кто угодно остальной не мог услышать пробравший его до мурашек голос, раздавшийся совсем рядом.

Он оттолкнул треклятую оградку, всю переломанную от их с Кирратом беспокойных рук, и обернулся, всматриваясь в пустоту. Время терялось на гранях витающей в пространстве магии, как и свет Витерского светила. Сейчас должен был быть день, но глаза улавливали лишь слабое голубоватое свечение Материи. И где-то там на землю ниспадала её тень!

Цит чуть ли не прыжком ухнул во мрак, тая надежду найти отблеск старой жизни. Если Киррат не мог понять свою мать из-за разных языков и рас, то он-то должен был поговорить с единственным кусочком света, скрашивавшим невесёлую жизнь полукровки. Избитая жизнью Душа радовалась и пела, терзаемая мыслями о скорой встрече…

Микторат отчего-то был в них уверен и потому не следил. Так что оба «живчика» улетели в тёмный туман, каждый ради чего-то своего и глубоко личного.

Взор застелила бледно-зелёная пелена, по телу пробежали мелкие разряды, впивающиеся в кожу крошечными иглами. Аспер почувствовал, как тело тяжелеет, с каким усилием рука сдвигается с места, формируя лезвие из Тьмы, и как Материя развеивается единственным жестом Души.

— Не сопротивляйтесь! Этим вы лишь сократите время… — Обеспокоенно прошептал парень, разглядывая растворяющиеся вокруг него энергетические нити. То самое время утекало сквозь пальцы, он не в силах был его сохранить, как ни пытался… Новый поток энергии отправился в тело мага, прошибая выставленную защиту.

Астерота словно дубиной по лбу огрели: картинка перед глазами поплыла, покрылась разноцветными пятнами, причудливо моргающим и подмигивающим в такт участившемуся дыханию… Он сделал шаг назад и завалился, взмахнув от неожиданности руками. Доски под ним жалобно скрипнули, а, может, и треснули — восприятие мира нещадно ему врало, подсовывая непонятные образы.

Ему чудился зовущий его материнский голос, разговор с давней близкой подругой, коей у него отродясь не было, и при этом в голове сидело кристально ясное осознание чужеродности этих элементов реальности. Это были не его родичи. И говорили они почему-то нечто непонятное, странное. Их языки состояли сплошь из незнакомых последовательностей самых разных звуков, сопротивляющихся попыткам их понять и разобрать. Меж тем напор призраков чьей-то старой жизни крепчал: голоса становились всё громче, мать сорвалась на крик…

Душа парня перебила её ответной тирадой. Он разразился потоком рычащих и будто бы лающих звуков, от которых невидимая мать опешила… и молча растворилась, прихватив с собой чью-то подругу.

— Кто-то побеспокоил их, — напряжённо сказал Асперу молодой дворянин. — Совсем рядом Жизнь и Смерть поменялись местами, мёртвым не нравится… Нам надо спешить!

На этот раз энергия свободно прошла в Душу совсем потерявшегося Астерота. Поток салатового цвета влился в его сознание, пробежался по телу, стекаясь к глазам, и Тёмный увидел картину, отпечатавшуюся в памяти стоящей перед ним Души. Он смотрел на Осквернённых глазами их бывшего сородича, ощущал порождаемый ими смрад, слышал потрескивание, заменяющее низшим тварям язык… Он был одним из них, но неуловимо отличался. Так, что его не могли вычислить ищейки Генерала. Воистину чудо…