Глядя на них, Жрец не понимал, почему именно этим людям природа даровала устойчивость к Скверне. Их не получалось заразить дождём: даже когда их головы окунали в проклятую воду, даже когда её насильно заливали в им в рты, они оставались людьми. Но Отец знал о том, что такие существуют, и отвёл им отдельную роль.

Несмотря на то, что их что-то защищало от Скверны, они оставались обычными людьми. Они были до сих пор способны бояться, впадать в панику, ломаться от вида зверств, происходящих на их глазах. Их эмоции подпитывали их бывших друзей и родных, помогали Осквернителям ужиться в их телах, освоиться с новыми возможностями. Каждая Душа, вылетающая из уставшего терпеть такое тело, отправлялась в Озеро, прокладывая тропу для Отца. Страдания, которыми она пропитывалась в последние часы жизни, расстилались кровавой дорожкой по водному коридору.

Жрец чуть повернул ладонь, и вершина на мизинце под прямым углом посмотрела вниз, на Озеро. Тут же бушующая вода встрепенулась, и волны, проходившие под ним, начали закручиваться в пирамиду. Дойдя до его ног, они передали ему слова Отца. Приятный до дрожи голос, сминавший остальные мысли, успокаивающий враждующие осколки разума, разбавлявший монотонные звуки сумасшедшего танца, ворвался в тело, прошёлся настоящей бурей по каждой чешуйке, и, наконец, остановился в голове. Весь мир для него затих, оставив слова, отдающиеся в этой тишине глухим эхом.

Не трогай того, у кого два имени. Он есть наша оплата.

Жрец кивнул. А что ещё он мог сделать кроме подобострастного согласия с волей своего Отца? Конечно, ничего.

Пенящаяся чёрная вода, не прекращая кружиться, дошла до треугольника, и тот получил новую порцию энергетической подпитки. Нити, раньше прозрачные, окрасились фиолетовым, и Осквернённые на берегу ускорили свой танец в несколько раз. На глазах Жреца их забавы становились всё более и более жестокими, хотя и оставались простым дружеским баловством. Полетели в стороны пальцы, головы, глаза, но тут же на их местах вырастали из Скверны новые, пугающие нечеловеческим видом.

Пленники, которых оставалось уже от силы человек пятнадцать, казалось, тоже сошли с ума. Пятеро из них, видимо, окончательно лишились рассудка, и «из благих намерений» синхронно разорвали шеи сидящих рядом с ними людей. На гальку и их лица брызнула кровь, а ополоумевшие деревенские схлестнулись между собой за право лишить жизни оставшихся жертв.

Те, кто во всём этом ужасе ещё сохранил трезвость рассудка, уже не могли бояться, и потому Отец ждал, когда их убьют. Эти люди замолчали: перестали кричать, перестали страдать, перестали бояться, плакать, обниматься в попытках согреть своих родных. Они сидели и не двигались, без тени эмоций наблюдая за происходящим вокруг них. Наконец, один из сумасшедших умудрился разделаться со своими коллегами по безумию и оборвал жизни пленных.

В тот момент, когда последнее тело покинула Душа, Отец вернул «победителю» рассудок, и тот, оглядев плоды своих же стараний, взвыл. Ни один человек никогда так громко не кричал, как этот парень, перемазанный кровью, обмотанный чьими-то внутренностями, до сих пор сжимающий в левой руке чью-то ладонь. Он кричал не только телом, он кричал Душой, и Осквернённые приостановили танец, вслушиваясь в полную боли арию. Жрец не без удовольствия слушал, как от напряжения рвутся голосовые связки неожиданного солиста, как эти звуки переплетаются с остальной музыкой.

Наконец, парень начал затихать. Он отбросил в сторону чью-то руку, сорвал с себя «украшения», видимо, окончательно сойдя с ума, начал рвать на голове седые волосы. Он сорвал их все, вырвал ресницы, но не ощущал боли. Переломанными пальцами поднял с земли ладонь, похоже, передумав её выкидывать, и снова закричал. На этот раз уже только Душой, потому что голосовые связки свои функции исполнять отказались. Осквернённые, остановившись окончательно, начали тихо подпевать в силу своих изменённых речевых аппаратов, вместе с парнем скорбя об утрате чего-то глубоко личного.

Отец был доволен. Эмоции, которыми фонтанировал юный убийца, позволили почти до конца сформировать проход. Теперь, если всё было посчитано правильно, — а Отец не мог ошибиться в своём плане в силу своего совершенства и времени, которое он на него потратил, — коридор между темницей и реальным миром должен выдержать его мощь, а уж что случится потом… покажет время. Оно всегда всё знает лучше смертных.

Вместе с глубиной душевных страданий маленького убийцы всё большую силу приобретали толчки из-под земли. По воле Отца набирали мощь и волны, становящиеся всё больше и сильнее. Раньше они разбивались о прозрачную стену между Озером и побережьем, но безумие, учинённое парнем, позволило Отцу эту защиту сломать. Щит выдержал пару волн, потом как будто даже растерянно моргнул и пропал.

Следом за ним нахлынула самая большая волна, на какую Отец был способен, и накрыла всё. Под чернильной водой оказалось всё побережье: ударом воды сбило с ног Осквернённых, которые и не пытались уцепиться за землю, а смиренно принимали свою смерть; потоки жидкого мрака подхватывали изувеченные тела, разбросанную вокруг плоть, и уносили в Озеро, складывая из них расписные колонны, поддерживающие канал перехода. Осквернённых размазывало по пространственному коридору, становясь либо частью его стен, либо бесплотной стражей от других порождений Скверны. Некоторым особо везучим выпадала быстрая смерть — они растворялись в воле Отца, укрепляя его силу.

Водой не смыло только Жреца и сошедшего с ума парня. Глашатай перемен подлетел на прозрачных крыльях к пареньку, перебирающему пальцы чьей-то руки, и вслушался. Тот без устали твердил всего одно слово. Он повторял своё имя — единственное, что осталось в его встретившейся лицом к лицу с ужасом Скверны голове.

Жрец невольно присмотрелся к нему, и увидел, как сильно его поменяло происходящее на берегу. Он стоял абсолютно нагой, и можно было рассмотреть каждую из многочисленных трещин на его серой коже. К ней тут и там прилипли чьи-то волосы, присохла кровь, в глазах, раньше горящих жизнью и радостью его юных лет, теперь не осталось ничего, даже радужка приняла грязно-белый цвет. Зрачки подёрнулись блёклой пеленой, нос был переломан, хриплое дыхание вырывалось изо рта. Передних зубов у парня не осталось, вместо них торчали окровавленные обрубки, омываемые стекающими из уголков глаз на удивление чистыми слезами. Солёная вода смешивалась с прицепившейся к лицу грязью и стекала в рот, откуда, смешиваясь со слюной, стекала на чью-то ладонь. На макушке, там, где раньше у него были волосы, красовались полосы запёкшейся крови, на глаза нависала одинокая прядь абсолютно седых волос, каким-то чудом оставшаяся на своём месте.

Ноги парня были погружены в воду по самые колени, но он не замечал воли Отца, штурмующей его голову. Это удивляло Жреца, но даже его Отец не мог повлиять на потерявшего рассудок мальчугана: все его попытки разбивались об абсолютную плоскость сознания опустошённого паренька, а тот так и оставался стоять будто прикованный чёрной водой. С побелевших губ, пестревших кровавыми дырами, срывались слова.

Жрецу потребовалось прислушаться, чтобы разобрать то, что говорит поражённый безумием парень.

— Тулан… Тулан, Тулан, Ту-у-улик…

План Астарота оказался нарушен. Он ничего про это не говорил, но достаточно было просто посмотреть на его лицо и самодовольную улыбку, превращающуюся в озлобленный оскал. Бледно-жёлтое лицо даже приобрело какой-то багровый оттенок, в жёлтых глазах полопались капилляры. Он был зол.

Что его разозлило, тоже вызывало вопросы. Его эмоциональный фон то и дело разрывали вспышки злости, прорывающейся за пелену, которой он себя окружил. Оранжево-красные всплески еле заметно отражались на щите, огораживающем их от дождя. Из-за этого казалось, что щит переливается причудливым световым узором, но такая красота была несвойственна демонической магии.

Астерот всё так же стоял вне этого щита. Одежда на нём упорно не хотела мокнуть, видимо, из-за вшитых в ткань заклинаний. Он и не заметил бы их, если б не тепло, с которым они сжигали падающие капли. Плечи были согреты постоянно, иногда ласковое тепло касалось рук, чуть реже — ног.