«Ваша амбициозность меня не перестаёт изумлять, Марина.:) Сделаю. По работе сейчас загружен. Дней семь на профили, ещё дней пять на ленту. Обкатка отдельно».

«Договорились».

Он выкатил ценник. Я посмотрела на цифру, подумала «Вот же засранец!» и одобрила, не торгуясь. И дело было не в том, что деньги перестали иметь значение – они значение имели всегда, я на них молилась в две жизни подряд. Деньги – это сила. Особенно, в жизни женщины. Просто я знала, чего стоит хороший программист, который делает в срок и не разваливается на второй неделе. Такому платят сколько просит и радуются, что он вообще есть. Экономить на фундаменте – самый тупой и дорогой способ сэкономить.

«И вот что, Тим. Ты после сдачи никуда не пропадаешь. Как обычно у нас с тобой заведено. Держишься на связи. Полезут баги – а они наверняка полезут, – чиним как можно быстрее, не после дождичка в четверг».

«Само собой», – ответил он.

Само собой. Слова, за которые я готова была носить его на руках. В городе, где «мастер придет через два дня» считалось нормой, человек с «само собой» стоил втрое.

В отличие от Тимофея, с которым я всё решала дерзко, с моим горе‑профэссорэ́ Алексеем я катала вату…

Марина

Не знаю, как это назвать точнее и приличнее. Он в меня влюбился – не в меня, конечно, а в новую Марину, которую увидел вместо тихой девочки, три года смотревшей на него собачьими глазами с последней парты. В новую Марину, которая была относительно недоступная. И теперь эта его влюблённость тяжелела с каждой встречей, как мокрый снег на ветке. Встречи я ему предоставляла, да. Они, прежде всего, мне самой были нужны… для более эффективного мыслительного процесса.

Он всё чаще заводил разговор про «так больше нельзя».

– Марин, ну это же ненормально, – говорил он, глядя куда‑то в сторону, в свою чашку, в стену, в потолок, лишь бы не мне в глаза. – Я живу с Алиной, а думаю о тебе. Так нельзя… Надо что‑то решать. Меня это изнутри гложет.

И я мягко гасила…

Не отталкивала – оттолкнёшь резко, и мужчина в таком состоянии либо ломается, либо начинает воевать за тебя с удвоенной дурью, выводить всё в публичное пространство. И не приближала чересчур – приблизишь, и он завтра принесёт кольцо преклонится на колено. Короче, может начудить что‑нибудь символическое, страшное и бесповоротное. И это было опасно. Это не соответствовало моим планам.

Я держала его ровно посередине. Тёплой ровно настолько, чтобы он не остыл, и прохладной ровно настолько, чтобы он не нагородил городков.

– Лёш, – говорила я и накрывала его руку своей, коротко, дозированно. – Давай не будем ничего ломать сгоряча. Тебе сейчас кажется, что всё просто. А это не просто. Не торопись.

И он затихал временно. Потом снова начинал.

Встречались мы для, скажем так, утех утешных. Без этого было бы совсем нечестно по отношению к нему, а я хоть и играла грязновато, до полного свинства опускаться не хотела. К тому же тело своё требовало – аскеза, особенно в период овуляции, даром не проходит ни в сорок четыре, ни в двадцать… Эхх…

А лучше всего у меня получалось выпадать из‑под его давления, когда приходили эти дни. И недавно я это обкатала, если так можно выразиться.

Тут мне, если честно, крупно повезло с телом Марины. Я это оценила не сразу, а месяца через три, когда сравнила с тем, что помнила про себя‑прежнюю. У Вероники, несмотря на сорок с хвостиком… лисьим, перименопауза ещё даже не началась, но… блин, каждый месяц были одни и те же дни боли, грелки и злости на весь мир. Так было почти всегда, и с возрастом легче не стало. У Марины же всё проходило на удивление спокойно. ПМС едва заметный, дисменореи не было вовсе, максимум – изредка выскакивал один‑единственный прыщик перед началом цикла. И всё. Будто тело извинялось за это небольшое неудобство. Подарок, о котором знала только я.

И этим подарком я беззастенчиво пользовалась не по назначению.

В январе, например, я разыграла перед Алексеем такую драму, что сама собой залюбовалась. Драму, достойную Оскара, или… точнее, Эмми, учитывая, какая у нас была грёбаная «Санта‑Барбара». Голос слабый, сообщения редкие, «Лёш, мне сейчас совсем плохо, не могу, прости». ПМС, помноженный на воображение, помноженный на двадцать лет практики убеждать людей в том, чего нет. Он проникся, притих, снизил активность в переписке и дней десять меня особого не трогал.

Десять дней тишины. Роскошь.

Я понимала, во что играю. Влюблённый мужчина, у которого дома женщина и, скорее всего, разговоры про серьёзное будущее, – это мина. Заложенная, взведённая, с часовым механизмом. Рванёт – заденет всех: его, Алину, меня, а заодно, чего доброго, и репутацию, которую я так кропотливо строю по кирпичику. В этом городе новости про то, кто с кем и почему, разлетались быстрее, чем я обновляла ленту на форуме.

И мне вот ещё не хватало, чтобы начали писать: «Посмотрите, что за шаболда! Пишет разносы про махинации в строительстве, а сама занимается практически тем же самым – махинациями в строительстве чужой семьи!»

Но мина пока лежала далеко. А я держала руку на её температуре и знала, что делаю.

Иллюзий не было. Рано или поздно рванёт. Но «рано или поздно» – это не сегодня и не завтра, а к «когда‑нибудь» я подготовлюсь. Всё под контролем. К тому же, я же девочка. Всегда есть возможность разыграть козырь в рукаве под названием «Не виноватая я! Он сам пришёл!» и спихнуть всё на мужика. Но тут самое главное, не плодить доказательную базу против себя самой в переписках. Что я и делала с самого начала, продумывая каждое написанное слово, чтобы при этом ещё и не казаться подозрительной.

По крайней мере, я себе это всё говорила достаточно уверенно, чтобы самой практически поверить.

С братом вышло теплее и проще. В том плане, что без хитроумных схем и заморочек…

Книжки нашла и заказала же, ну и вот через полторы недели после заказа все они были у меня на руках. Собрала книги, сложила в два плотных пакета.

На почту я поехала на следующий же день. Очередь, конечно, была. Куда без очереди в две тысячи шестом – стой, дыши воздухом, в котором смешались сургуч, мокрые пальто и чей‑то одеколон из серии «Саша Ювелир». Сначала я купила пару их фирменных коробок для посылок. Упаковала книги, прямо в пакетах на всякий случай, чтобы защитить от влаги при транскпортировке, обернула коробки скотчем. Тётка в окошке заполняла бланки от руки, медленно, с расстановкой, будто вырезала по дереву. Я стояла, смотрела на застеклённую витрину с открытками к Двадцать третьему февраля и Восьмому марта, думала о разном. Но прежде всего о том, что вот эту её неповоротливость я не могла перенести с той же лёгкостью, с какой перенесла всё. Она меня попросту раздражала своей тормознутостью.

В прошлой жизни я бы вообще не стояла здесь. Пару минут в приложении, курьер привёз бы коробки, забрал посылки, и на этом моё участие закончилось бы.

Здесь я стояла в очереди сорок минут, чтобы отправить брату книжки. И, что самое интересное, несмотря на ту улитку с бланками, была даже какая‑то тихая радость. Может, потому что это была честная, простая забота, а не очередной ход в моей бесконечной шахматной партии. Отправить пацану книги, чтобы он учился, вырос и стал кем захочет. А не тем, чью роль ему навяжет система.

Никакой стратегии. Никакого расчёта.

Оформила, оплатила, получила квитанции. Убрала в сумку.

«Держись, Санёк, – подумала я, выходя на мороз. – Из тебя выйдет человек. А я прослежу».

С Олесей надо было мириться.

Когда наорала на нее тогда, как это всегда бывает, крику получилось больше, чем требовалось. Гора накрыла холм. И после того как гроза прошла, между нами осталось напряжение. Тонкое, почти невесомое, но оно было. Грузди после новогоднего возвращения и пару добрых слов – это, конечно, хорошо, но… Я чувствовала кожей и без всяких своих способностей, по тому, как она стала аккуратнее выбирать слова, как перестала спорить, как соглашалась чуть быстрее, чем раньше.