Вот же, блин!

Марина Вершинина была девственницей.

Двадцать два года, и – девственницей. Вот это поворот! А я, в своём великом аналитическом расчёте, в своём холодном «подберём кандидата по графам», это просто не учла. Мне в голову не пришло. А память Марины дала очередной пробел! Я же мерила всё своим опытом, опытом довольно взрослой Вероники, сфокусировавшись полностью на своих желаниях, и ни разу – ни разу! – не подумала про тело, в котором живу.

И Алексей с его литературой и высокопарным слогом только что стал её первым.

Не моим. Её.

Для меня же он был… Эмм… Нет, ну я приличная дама! Абсолютно далека от так называемых «идеалов» Bonnie Blue, но тем не менее – не помню.

Лёха, Лёха…

Я лежала на кровати, прижав чистой рукой простыню к груди, и смотрела в одну точку. В голове было пусто и звонко одновременно.

Именно – лежала. Потому что я понимала, если я сяду, это будет капец для моего постельного и мебели.

Он сел рядом. Я скосила на него глаза – лицо у него было такое, будто его обухом огрели. Он смотрел на мазню крови, на меня, опять на кровь.

– Марина… – он сглотнул. – Ты что… ты была… Это… Того… До меня никто не переступал этот порог?..

Я молчала. А что тут скажешь. «Извини, я не знала, что я девственница, потому что вообще‑то я другой человек из две тысячи двадцать шестого, а тело не моё»? Шикарное объяснение. За такое ремесло словоблудия – прямая дорога в психушку.

– Я не знал, – сказал он растерянно, почти жалобно. – Ты ничего не сказала. Господи, я бы… я бы по‑другому…

Шок был обоюдный, это точно. Он сидел красный, потерянный, с лицом человека, который только что понял, что вляпался во что‑то большое, неожиданное и совершенно ему неподвластное. Нёс какую‑то нелепую чушь от волнения, сам не замечая, что слова давно перестали складываться в осмысленные предложения. Преподаватель только что лишил невинности бывшую студентку, которая позвала его «посмотреть статью».

Будет себя винить, наверное. Долго. Может, даже сильнее, чем следовало. Ага, такие мужчины обычно умеют брать ответственность даже за то, что от них не зависело.

А я… да я просто не могла собрать мысли. Впервые за все эти месяцы мой холодный аналитический ум дал полный сбой. Будто кто‑то одним движением выдернул из сложного механизма главную шестерёнку. Я просчитала всё – кандидата, почву, легенду, безопасность, отсутствие обязательств. Продумала десятки мелочей, которые могли бы пойти не так. Но я не просчитала одного. Самого простого. Того, что было прямо во мне.

Ай, ладно… Бывает. Никто не идеален.

Я закрыла глаза и медленно, очень медленно выдохнула. У меня по‑прежнему руки‑ноги целы. Мир не рухнул. Город продолжал жить своей жизнью, будто ничего не произошло.

– Дай мне минуту, – сказала я наконец. Голос вышел чужой, непривычно тихий и какой‑то пустой. – Просто… дай минуту.

Он молча кивнул и отвернулся, не зная, куда деть руки и куда вообще смотреть. Кажется, ему самому сейчас хотелось оказаться где угодно, только не в этой комнате.

А я сидела и думала, что всё‑таки есть вещи, которые не считываются никакими тегами. Есть вещи, которые не просчитываются никаким опытом. И есть тело, которое хранит в себе то, чего не знаю и не помню я.

И что Новый год с семьёй теперь нужен мне куда больше, чем я думала ещё недавно.

Артём

Адреса Рустам прислал в СМС, как и договорились. По цене договорились – по хорошей цене, надо сказать, договор подписали. Формальности были соблюдены так чисто, что комар носа не подточит.

«СМС… звонки… звонок… „Звонок“…» – подумал я.

Помню, во взрослой жизни две тысячи двадцатых годов, как и многие, я часто ностальгировал, вспоминая то одно, то другое из своей юности, детства. И каждый раз убеждался, что по‑настоящему скучаешь не по вещам и даже не по людям. Скучаешь по ощущениям, которые уже невозможно вернуть…

Ммм…

В числе них был и тот самый ночной нон‑стоп в кинотеатре. Кинотеатр тот, кстати, был уже вполне современным. В самом начале нулевых как раз были переходные периоды модернизации.

Вроде это был февраль или март две тысячи третьего. Хотя я был и не один, но это не было какое‑то посещение кинотеатра с романтическим подтекстом, поцелуями, ласками… Нет! Я пришёл туда именно наслаждаться фильмами. И фильмы там были просто огонь. Их было три, и третий я вообще не запомнил – выбило из памяти напрочь. Но другие два… Ох, другие два…

«Восьмая миля» и «Звонок». Сколько у меня тогда было эмоций – просто не описать. «Восьмая миля» – не столько про рэп, сколько про человека, которому жизнь с самого начала раздала далеко не лучшие карты. Про то, что однажды приходится перестать оправдываться перед миром, принять всё, что с тобой было, и выйти вперёд, понимая, что другого шанса может уже не быть. Наверное, именно этим фильм тогда меня и зацепил. Он был честным. Без сказок о том, что мир вдруг станет справедливым.

А «Звонок» Гора Вербински выбивался из всех доселе существовавших фильмов ужасов. Потому что это был не какой‑то привычный слэшер, сплэттер, мистический скример или боди‑хоррор. Нет. Это было новое слово в кинематографе в нише ужасов. Чего только стоил этот непрерывный серый, мрачный фон, вся цветовая гамма фильма, будто из мира специально выкачали жизнь. А тот убийственный момент с лошадью на пароме… который, если ты его смотришь на большом экране, парализует тебя на несколько минут… Интеллектуальный детективный триллер, мурашки от которого пронизывали всё тело при первом просмотре. Особенно – в кинотеатре. Помню, потом пересматривал его позже на компе и по телеку снова и снова. Каждый раз казалось, что замечаю какую‑то новую деталь, которую раньше просто не успел осмыслить. Невероятный фильм на все времена.

Фильм напоминал ещё и о том, насколько наша жизнь скоротечна. Посмотрел кассету с жутким видеорядом – и умер через семь дней. Заселился в дом с подозрительной плесенью – и умер всего в тридцать два года… Это я уже про Бриттани Мёрфи, звезду «Восьмой мили»…

Здесь они, эти фильмы, тоже, кстати, существовали. Но даты выхода разнились, я проверял. «Восьмая миля» вышла на год позже, чем в моей реальности. А вот та самая американская версия фильма «Звонок» вышла тут в двухтысячном, а не в две тысячи втором.

Но касты все те же.

Интересно, а актриса, которая сыграла не любившую лошадей Самару Морган в «Звонке», Дэйви Чейз – как она в моей бывшей реальности две тысячи двадцать шестого? Надеюсь, с ней всё хорошо.

Просто ассоциативно вспомнилось… Подумалось…

В общем, по моим рабочим планам и вытекающему из них графику, первым адресом была Орджоникидзе. В десять утра.

Спал я плохо ночью перед первым визитом в логово Тагира. Не то чтобы трясся – взрослая голова знала, что в первый выезд меня никто резать не будет. Я им нужен живой, при руках и желательно в хорошем настроении, хаха. Но тело молодого Артёма всё равно дёргалось, ворочалось, грело подушку с обеих сторон., Оно жило своей жизнью и на доводы разума внимания не обращало. К четырём я сдался, встал, выпил два стакана воды и долго стоял у окна. Снег шёл ровно, без ветра, неторопливо заваливая двор, машины и голые ветки деревьев. Где‑то там, в этом белом городе, спал человек по имени Тагир Маратович, который очень хотел понять, откуда у меня деньги. И я к нему ехал… Добровольно.

– Ну, а х*ли нам, отважным, – сказал я тихо самому себе и пошёл делать зарядку.

Отжимания через силу, планка, приседания. Тело сопротивлялось, как сопротивляется любой нормальный организм в пять утра. Но я давно понял простую штуку: когда в голове каша, надо нагрузить мышцы, и каша постепенно оседает. Мысли не исчезают, но перестают носиться по кругу, как перепуганные мыши. Помогло частично. Потом – душ, овсянка, кофе. Крепкий, чёрный, горький, без сахара. От сахара одни беды!