– И ещё один момент, – сказала она. – Не надо сейчас пытаться запихнуть в один документ весь будущий устав общества. Мы не знаем пока всех деталей. Определяем, что именно Артём Сергеевич обязуется сделать, в какие сроки и что получает Денис до этого момента. А само общество будем создавать нормально, когда будет возможность спокойно сесть и всё оформить.

Мы просидели у неё часа полтора. Она дважды переписывала пункт про порядок расчёта, потому что моя формулировка ей не нравилась, а нравилась ей только та, которую нельзя понять двумя способами.

В машине Кит держал папку на коленях и не открывал её.

Мы выехали на Республики и встали. Дворники ходили туда‑сюда, размазывая по стеклу мелкую водяную взвесь.

– Не буду я это подписывать, – сказал он наконец.

– Почему?

– Ну потому что. – Он поёрзал. – Артём, ты мне год с лишним назад сказал: будет доля. Я тебе поверил. Мне этого хватило и хватает. А сейчас мы что делаем? Мы садимся с юристом и начинаем прописывать, что будет, если ты меня кинешь. Я тебе и так верю. Ты ж знаешь, я простой, открытый. Во мне нет закулисья.

– Я знаю, что ты веришь и что открытый.

– Ну и всё тогда.

– Не всё, дружище. – Я посмотрел на него. – Бумага не про доверие, Кит. Бумага вообще не про то, хороший я человек или свинья. Бумага про случай.

– Какой случай?

– Такой, как сейчас.

Он замолчал.

– Лена шла по тротуару, – продолжил я. – До обеда, насколько я помню. Обычный день. Всё должно было быть как всегда. Никого не трогала. У неё в тот день были дела по учёбе и вечером автошкола. Сейчас она лежит в боксе в больнице, и московский профессор говорит, что вероятность обнадёживающая, но числа он мне не назовёт.

Дворники сходили туда‑обратно.

– Меня тоже может сбить машина. Или в мою машину врежется автобус с детьми, у которого на полной скорости отказали тормоза. Или у меня завтра оторвётся тромб, или возникнет спонтанная спорадическая форма прионов, или «питерская сосуля» с крыши на голову упадёт. И вот тогда наступит очень интересный момент. Наследники у меня, родня, про тебя знают ровно ничего. Приходит нотариус, смотрит документы и видит, что у покойного было ИП, оборудование, клиенты, которые приносят кучу денег ежемесячно. Работа отлажена. И всё. Ты в этой картине никто. Только технический директор по трудовой, а не совладелец. Ты им объяснишь, что я тебе обещал? М?

Кит смотрел прямо перед собой. Одновременно растерянно и задумчиво.

– Сечёшь, о чём я?

Артем

– И это ещё хороший вариант, – добавил я. – Плохой вариант – это когда я живой, но лежу и не разговариваю. Тогда бизнесом надо кому‑то рулить. И этот кто‑то должен иметь бумагу, а не воспоминания о каком‑то разговоре.

Он полистал документы.

– Слушай, а ты чего это всё именно сейчас‑то? – спросил он тихо. – Раньше не горело, а тут вдруг. Вот прям из‑за случая с Леной?

– Да. Раньше я думал, что у меня в каком‑то смысле много времени.

– А теперь?

– А теперь я знаю, что времени у человека столько, сколько ему осталось, и никто заранее не говорит сколько.

Кит немного помолчал, потом посмотрел на папку.

Я тоже помолчал, подбирая слова.

– Поэтому я и решил закрыть этот вопрос сейчас. Пока могу сам поставить подпись и объяснить, что именно хочу сделать.

Кит взял ручку из кармана. Подписал оба экземпляра, убрал потом и долго вытирал ладонь о джинсы.

– Ну и настроение ты мне создал, – сказал он.

– Извини. Уж как есть.

– Да ладно.

Мы проехали ещё квартал.

– Артём, – он повернулся ко мне. – Ты чё, думаешь, это они её? Мезенцев? Или Вершинина?

Я не ответил сразу, потому что вопрос был не тот, на который отвечают с ходу.

– Я много чего думаю, – сказал я. – У меня в голове с той среды крутится всё подряд. Что чёрных «сотых» в городе не так уж много, и половина из них ездит с очень определёнными людьми. Что по мне два месяца ездили катком, а потом резко перестали. Что вчера прислали цветы с подписью. Что пытаются очернить мой мессенджер и канал, всю мою работу. Мысли есть, Кит, и они мне самому не нравятся.

– Ну так и?

– Ну и всё.

Я перестроился и пропустил «Газель».

– Ты пойми разницу. Одно дело, когда тебе в маршрутке наступили на белый кроссовок. Тут можно обернуться и сказать, что ты думаешь про человека и его родню. А тут уголовное преступление, тяжкое, с тюремным сроком. И если я сейчас ткну пальцем в фамилию, потому что мне так удобнее объяснить себе мир, – я не найду того, кто это сделал. Я найду того, кого мне хотелось назвать.

– То есть сидим и ждём.

– Не сидим. Работаем. Аркадий давит сверху, у него связи и характер. Экспертиза уже дала машину. Я объехал сервисы, дал информацию с адресами отцу Лены.

Кит подумал.

– А если найдут и это окажется просто пьяный мужик? Блатной дебил, но пьяный, без злого умысла.

– Тогда это будет просто пьяный мужик, – сказал я. – И я, честно тебе скажу, буду этому даже рад. Потому что пьяного или обдолбанного мужика сажают, и на этом всё заканчивается, как это было с Еф… не важно. Как это бывает. А если там окажется что‑то другое, то оно может не заканчиваться очень долго.

Телефон рванул в начале четвёртого утра. Я спал одетый, поверх покрывала, и подскочил раньше, чем понял, что происходит, – рука сама нашла трубку на тумбочке.

Незнакомый городской номер.

– Артём Дорохов? – Женский голос, незнакомый. – Это вторая областная, отделение…

– Да. Что?

– Это по поводу Елены Макеевой. Вы подъезжайте.

– Что случилось?

– Вы подъезжайте, – повторила она.

И положила трубку.

Ну спасибо. Спасибо огромное за информативность.

Я несколько секунд сидел с телефоном в руке и смотрел в темноту. Мозг уже проснулся окончательно, хотя тело ещё не успело.

Я не помню, как оделся. Помню, что вылетел из подъезда в незашнурованных ботинках и что на лестнице чуть не навернулся. Помню, как долго не заводилась машина, – секунды три, наверное, но мне хватило. Не заводилась потому что я дважды крутанул стартер по совсем чуть‑чуть.

В голове за эти три секунды успело промелькнуть всё, что я старательно не позволял себе представлять последние дни…

Мельникайте в четыре утра пустая. Я шёл под сотню, где‑то и больше, светофоры мигали жёлтым, и на перекрёстке у меня в голове очень отчётливо, холодно и подробно построилась вся конструкция.

Ночью не звонят с хорошими новостями. Да? Ночью звонят, когда у человека остановилось сердце и надо, чтобы родные успели. Ночью говорят «вы подъезжайте», потому что по телефону такое не говорят.

Я ехал, накручивал себя и заранее думал, как буду общаться с родителями Лены там, на месте. И это было настолько мерзкое занятие, что я включил магнитолу, но тут же выключил.

Что вообще можно сказать родителям, если их дочь умерла ночью?

В голове возникали какие‑то готовые фразы, и каждая звучала настолько пусто, что хотелось разбить торпеду кулаком.

Стоянка. Приёмный. Лестница, сбитое дыхание от того, что запыхался от бега, потому что лифт я ждать не мог.

Я помню только отдельные куски: запах больницы, слишком яркий свет у входа, металлический звук двери, мои шаги по лестнице. Всё остальное будто осталось где‑то между машиной и этажом, где находилось отделение интенсивной терапии.

Свет в коридоре горел весь, и лампа, которую я поменял, так и светила ровно.

Я почему‑то сразу на неё посмотрел. Совершенно странная мысль – лампа работает. Значит, хоть что‑то сегодня работает так, как должно.

У бокса стоял Аркадий. В свитере, без пальто, волосы торчали. Рядом стояла и Катя.