Я не поднимал. Аркадий сам мне это сказал в процессе общения в коридоре. «Она про вас мало говорила. Мы сначала думали, а не женатый ли вы…» – да‑да, помнил я про это.

– Было дело, от родителей инициатива этой темы пошла.

– Ну вот.

Она смотрела в потолок и говорила ровно, отдыхая после каждой фразы. Иногда закрывала глаза на несколько секунд, разговор по‑прежнему требовал от неё физических усилий.

– Я им и правда мало говорила. Мама два раза спрашивала прямо. Я отвечала: есть человек, у нас всё хорошо, не лезь. Не приставай с расспросами.

– Почему так?

– А ты не понимаешь?

– Не понимаю и в угадайку играть не люблю, – сказал я честно.

Она закрыла глаза.

– Потому что ты ни разу это не назвал… ну то, что у нас…

У меня в груди стало холодно и очень тихо.

Я вдруг вспомнил все наши разговоры за последние месяцы. Все случаи, когда можно было сказать что‑то простое и понятное. Когда мы оставались вдвоём, когда она сама подходила к этой теме, когда я видел по её лицу, что она ждёт от меня определённых слов. Я каждый раз находил другие.

Не потому, что не знал, что чувствую. С этим как раз проблем не было.

Проблема была в том, что одно короткое слово меняло слишком много вещей сразу. Да и я не сентиментальный, уже давно нет.

– Тём, ты чуткий, – продолжала она. – Ты приезжаешь, когда надо. Ты серьги, цепочку, кулон выбирал с душою. Ты пять минут стоял и вспоминал, какое я мороженое люблю, я видела. Всё это правда, я не жалуюсь. Но когда я тебе в Паттайе сказала, что люблю, ты мне ответил, что дорожишь мной.

– Я тебе тогда не соврал.

– Я знаю, что не соврал! – она попыталась сказать это громко, сорвалась в кашель и минуту потом лежала, вцепившись в простыню, пока боль в боку отпускала.

Я держал её за руку, ругая себя последними словами.

– Всё, молчи. Молчи, Лен.

Она несколько раз осторожно вдохнула.

– Не буду молчать, – просипела она. – Ещё одну мысль скажу и замолчу.

– Хорошо. Говори.

Она повернула голову ко мне.

– Я не могла их познакомить с человеком, который сам не сказал, кто он мне. Понимаешь? Мама бы спросила: и что у вас? А я что скажу? Ну он мужчина, который мной дорожит? И ладно бы тебе было лет сорок‑сорок пять, никаких вопросов не было бы к такой позиции, но тебе всего двадцать три. И они бы не поняли такого прикола. У меня свобода действий и личная ответственность за свою жизнь – это да. Но всё же, когда у меня есть кто‑то и всё серьезно, они должны об этом знать. Только я в замешательстве, что именно они должны знать…

Я промолчал.

Формально у меня действительно не было ответа. Не потому, что у меня к ней ничего не было. Как раз наоборот. Я просто оставил всё в каком‑то промежуточном состоянии, которое было удобно мне и постепенно стало неудобным ей.

Она посмотрела на меня. Никакого упрёка там не было. Была усталость и совершенно взрослое спокойствие.

– Я не требую. Ты не должен ничего говорить, пока не будешь уверен. Я записку папе написала как раз потому, что ты для меня всё равно был главный. Ну и хорошо, что написала, да?

– Это не просто хорошо, это отлично, что ты эту записку с моим номером написала, – сказал я.

Записка…

Я держал её ладонь и чувствовал себя человеком, у которого только что при нём разобрали стену и показали, что за ней всё это время скрывалось.

Она молчала, потому что я не назвал вслух то, что и так было понятно любому. А я молчал, потому что за моим молчанием стоял мужчина, утонувший в январе двадцать шестого года у острова Ко Лан.

– Лена.

– М?

– Ты со мной не первый день и знаешь, что я не особо склонен распыляться романтическими словами. Если у меня есть что‑то к девушке, я это проявляю в поступках, а не в словах. Ты говоришь, что тебе двадцать, а не восемь – это верно. И, как девушка, которой двадцать, как девушка, которая имела неприятный опыт за плечами, ты должна понимать, что поступки говорят громче слов. А слова – всему своё время. У тебя это быстрее, у меня это дольше. Мы ведь не клоны друг друга. Родителям ты можешь спокойно сказать, что мы серьёзно встречаемся, потому что это так и есть.

Она чуть сжала мои пальцы.

– Ладно, – сказала она. – Мне нравится твой ответ. Честный, прямой и по существу.

К Лене приехали из её ВУЗа.

Замдекана лично, при галстуке, с папкой. Женщина из деканата с ним, тоже при полном параде, с коробкой конфет, которую отдали Кате в коридоре. Я был там, Аркадий и Катя, все в сборе. Представители с архитектурно‑строительного универа (кстати, да, теперь это был уже университет) предупредили заранее о визите.

Он, замдекана, говорил с Аркадием минут пятнадцать. Академ не нужен, курс сохраняем, зачёты и экзамены сдаст по мере восстановления, в индивидуальном порядке, методички привезут, преподаватели войдут в положение. Если понадобится, кто‑то приедет принимать прямо сюда. Дистанционно готовы решать вопросы.

По некоторым фразам в их разговоре у меня закралось впечателение, что Аркадий был то ли закулисным спонсором ТюмГАСУ, то ли кем‑то типа того. Не в плане коррупции, а в самом светлом понимании термина «спонсор». Неуверен, правильно ли я понял, но уточнять и расспрашивать я, естественно не стал, это было бы хамством.

Аркадий благодарил ровно и с достоинством. Замдекана благодарности принимал и косился в сторону палаты.

Я стоял в стороне и наблюдал за механикой.

В той жизни у меня одна знакомая девочка сломала руку в конце ноября, и институт ей объяснил, что сессия – это сессия, а рука – это её личные обстоятельства. Никто к ней не приезжал с папкой и конфетами. Никто не сохранял ей курс индивидуальным порядком.

Разница между двумя историями была не в переломе, а в фамилии в зачетке. И, вероятно, в том самом статусе спонсора…

Я не буду делать вид, что мне это не понравилось. Мне это понравилось, и я был искренне рад, что Лена не потеряет год. Но отдельным холодным слоем во мне сидело понимание, как в этом городе устроено движение. Что, впрочем, для меня не было никаким сюрпризом.

К людям с важной фамилией приезжают на поклон.

К остальным приходит формализм и официальщина.

Артём

С милицией я решил познакомиться сам.

Позвонил, узнал фамилию, поехал. Дело вёл подполковник Зыков. Кабинет на втором этаже, в конце коридора, окно во двор с решёткой. Чисто. Стол пустой, если не считать канцелярского набора с подставкой для ручек, чёрной подкладкой прорезиненной с двумя дощечками по краям. Папки на полке стояли корешок к корешку, на подоконнике фикус в горшке, протёртый от пыли. А рядом кактус в горшке другого цвета.

Кресло руководителя, но бывалое, годов с девяностых, наверное. Обивка ещё держалась, механизм уже нет – при попытке откинуться спинка недовольно щёлкала и возвращалась обратно.

Сам он оказался мужчиной лет пятидесяти, гладко выбритым, с аккуратной стрижкой с зачёсом и лёгким запахом хорошего одеколона. Вежливый. Нарочито улыбчивый. Предложил присесть.

Затем открыл шкафчик, достал банку кофе, заварил себе, подлил туда коньяка. Спросил, буду ли я тоже. Я отказался.

Банка кофе стояла рядом с чайником и бутылкой коньяка. Хмм… Видимо, таким образом он подбухивал на рабочем месте. С аристократическими замашками, так сказать.

Впрочем, я не удивился вовсе. В те годы очень многие люди в погонах выпивали на своих местах. Кто‑то кофе с коньяком деликатно пил, кто‑то пиво в банках глушил. А кто‑то просто по старинке – водку из бутылки. Как сказала бы та тётка в очках из телека: «Это норма!»

Он спросил, кем я прихожусь потерпевшей, записал. Фамилию, имя, кем работаю, где живу. Несколько раз кивнул, делая вид, что внимательно слушает.