Две молодые, но… какие‑то потрёпаные женщины. Я узнала их не сразу, а потом память подсунула имена – Олеся и Ира, одноклассницы. В прошлой… то есть в Марининой школьной жизни мы вроде дружили. Теперь передо мной стояли две молодые бывалые тётки в пуховиках, с обветренными лицами, одна с коляской.

– Олеська, Ир. Привет.

– Ой, ну ты вообще! – Олеся оглядела меня с ног до головы, и я считала без всякого интерфейса – зависть, любопытство, обида. Зависть и обида чувствовались прям невооруженным взглядом, если знаешь, куда смотреть. – Хрен узнаешь. Городская какая фифа. Я слышала, ты там в журналистике, да? Большая шишка?

– Работаю. Делаю то, что должна, – сказала я уклончиво.

– А я вот уже двоих, – Ира кивнула на коляску. – За Серёгой Кузнецовым замужем, помнишь Серёгу? Он сейчас в автосервисе. А Олеська за Димкой.

– Поздравляю, – сказала я, и постаралась, чтобы это прозвучало искренне. Но, наверное, выглядела со стороны, как Стив Карелл в одном из своих мемов.

Так что, получилось так себе… Потому что между нами повисла неловкость и пропасть. Они говорили про пелёнки, про мужей, про то, что в посёлке делать нечего, про цены, про гулянки по пятницам после работы. И я понимала, что нам не о чем разговаривать. Совсем. Они жили в одном мире, а я – в другом. И дело даже не в деньгах. Просто мы стали разными людьми, с разной скоростью мысли, с разным масштабом, с разными горизонтами.

Они были для меня чем‑то вроде давно пройденным этапом в жизни, в далёком прошлом.

– Слушай, а пойдём посидим вечером! – оживилась Олеська. – У меня дома, посидим, винца попьем, всё расскажешь. Девчонок ещё позовём! Ну⁈

– Не могу, – сказала я быстро. – Завтра уезжаю, дел много. Семья, сами понимаете.

– Да ладно тебе, на часик!

– Не могу, правда. В другой раз.

Получилось как‑то прямо по‑японски. Я это сама почувствовала. Там, когда тебя хотят послать нахер, лицемерно улыбаются, говорят «мата кондо», что и означает «в другой раз» и трусливо убегают. В прошлой жизни хороший знакомый рассказывал, проживший одно время в Японии по работе несколько лет, а потом еще года два отходивший от дичайшей депрессии и апатии.

В общем, никакого «другого раза» не будет, и они это, кажется, тоже понимали. Мы распрощались, и я пошла дальше, чувствуя спиной их взгляды и обрывок фразы – «зазналась, городская курица стала, да и фиг с ней». Ну и пусть. Сидеть с обабившимися одноклассницами, без амбиций, пить дешёвое пойло и слушать про пелёнки, плохое начальство, гнилых коллег – увольте. Я это переросла на сто‑пятьсот лет вперёд.

После этой встречи я решила больше не светиться. Гулять – гуляла, но недалеко, во дворе, с Кузей. Сидела дома, помогала маме, играла с Сашкой в шахматы (продула один раз нарочно – пусть мелкий порадуется, наберётся уверенности для побед с Машей). Учила брата уму‑разуму, конечно. Куда без этого?

Деревенская тишина, которая в первый день казалась лекарством, к постепенно начала меня душить.

Я не могла так долго. Слишком тихо, слишком медленно, слишком много пустого времени, в которое лезли мысли – про сайт, про Дорохова, про то, что он там сейчас делает в своих замыслах по захвату цифрового мира, пока я тут картоху чищу. Про, так сказать, кавалера своего.

Кстати, про кавалера.

Алексей писал всё это время.

«Скучаю. Как ты там?»

«Надеюсь, у тебя всё хорошо. Думаю о тебе.»

«С Новым Годом. Жду, когда вернёшься.»

Ну вот вся эта романтичная ерунда, когда мужик «потёк».

Я отвечала. Дозированно, тепло, но коротко. «И я тебя поздравляю сердечно». «Всё хорошо, отдыхаю с семьёй». «Скоро вернусь». Ровно столько, чтобы он не остыл, и ровно настолько прохладно, чтобы он не возомнил лишнего. Поводок. Держать на поводке – это я умела, годы практики.

Он, бедняга, расценивал каждую мою скупую эсэмэску как грандиозное событие. Я это чувствовала даже на большом расстоянии. Я представляла, как он там, в городе, рядом со своей Алиной, тайком проверяет телефон, ждёт, когда высветится моё имя. И мне было… нет, не стыдно. Скорее, слегка досадно, что приходится тратить на это эмоциональный ресурс. Но без поддержания огня он бы погас, а запасной разрядки у меня пока не было. Чисто рациональная арифметика. Олений хоровод я намеренно не планировала – немного не моя тема, но хороший карманный парнишка – то, что доктор прописал.

Хотя… где‑то на самом краю сознания царапалась мыслишка про Алину, которая ни сном ни духом. Я её решительно отгоняла. Не моя забота. Не моя.

Утром шестого января я уезжала.

Изначально первый рабочий день в стране был аж десятого января, во вторник. Можно было сидеть тут до самого упора, отъедаться пирогами и дышать печным дымом. Но я уже не могла. Меня реально тянуло обратно – к ноутбуку, к работе, к моей гонке, к моему городу, к динамике, к высокому полёту. Деревенский покой хорош в умеренных дозах. В значительных же дозах он превращается в медленную пытку для человека, у которого в голове крутятся обороты медиа‑машины.

Эх, пришло время откланяться…

Марина

Мама собрала мне с собой такую сумку еды, что в ней можно было пережить осаду. Пироги, банка солёных груздей, домашний холодец в контейнере, варенье. Я не отказывалась – бесполезно, да и не хотелось.

– Точно уже сейчас поедешь? – мама стояла у калитки, кутаясь в пуховый платок. – Побыла бы ещё.

– Не могу, мам. Работа.

– Работа, работа… Ох уж эта работа… – повторила она, но уже без укора. – Ну хоть звони чаще. И ешь нормально.

Отец вышел проводить. Постоял молча, потом обнял меня – крепко, неловко, как обнимают мужики, которые не привыкли к нежностям. От него пахло машинным маслом.

– Береги себя, дочь. И помни, что я говорил. С умом дерись.

– Помню, пап.

Бабушка прибежала в последний момент, сунула мне в карман пакетик с сушёными яблоками («в дороге погрызёшь») и потребовала, чтобы я непременно приехала на её день рождения в этом году, не пропустила, как в том. Сашка стоял на крыльце, и я видела, что ему хочется что‑то сказать, но он стесняется.

– Сань, – окликнула я. – Книжки твои списком у меня хранятся надежно, не переживай, не потеряю, не забуду. Как найду их все – отправлю тебе. И с Машей своей дружи, не воюй. Помнишь?

– Помню, – буркнул он, краснея.

Кузя проводил меня до самой калитки, ткнулся мокрым носом в ладонь.

Я села в подъехавшее междугороднее такси – снова новая «Волга», чистая. Одна я, не «вскладчину», и это было приятно – ехать одной, молча, смотреть в окно на зимнюю природу вдоль трассы…

Машина тронулась. Я обернулась – мама махала рукой, отец стоял рядом, бабушка что‑то кричала вслед, Кузя бегал у забора. Маленькая фигурка семьи на фоне заснеженного посёлка становилась всё меньше.

И у меня снова защипало в носу.

Странное было чувство. Я ехала к ним за теплом – и получила его, через край. Меня любили просто так, безусловно, без расчёта. И именно поэтому я уезжала. Потому что я была не отсюда. Не из этого посёлка, не из этого тепла, не из этой медленной честной жизни. Я была акула, а акуле в тихом деревенском пруду нечем дышать.

Но по щеке всё равно предательски покатилась слеза…

«Ничего… – подумала я, отворачиваясь от окна и доставая телефон. – Подзарядилась – и хватит. Теперь работать.»

В телефоне ждало сообщение от Алексея: «Когда вернёшься? Очень соскучился».

Я посмотрела на экран. Подумала секунду. Набрала: «Уже еду. Черкану как доберусь до дома.» Без «соскучилась», без смайликов. Ровно, тепло, с дистанцией.

Поводок натянулся. Машина шла на север, к городу, к моему сайту, к моей гонке с человеком, которого я ни разу не видела в лицо, но знала его фамилию на букву «Д». Заснеженные поля летели за окном белыми пустыми страницами.