В соседнем отделе, у стеллажа с табличкой «Техническая литература», стоял какой-то парень — худой, невысокий, синтепоновая куртка пузырилась на плечах, а в руках у него была толстая книжка по Cisco. Листал он её медленно, вдумчиво, страница, потом ещё страница, с выражением человека, который, честно говоря, уже всё это знает наизусть, но проверяет на опечатки, ну или ищет что-то конкретное. Я скользнула по нему взглядом и пошла к кассе. Мало ли в Тюмени таких задротов. Ну, не моё это кино, шагай дальше, Кустова.

Интернет-кафе «Matrix», подвал на Ленина, тридцать рублей в час. Школьники в дальнем углу резались в «контру» с матерком вполголоса, администратор в наушниках качал головой под что-то своё. Я села в самый дальний угол, спиной ко всем, и за час перелопатила всё, что смогла наскрести по местному рынку ставок. «Фортуна-Бет» — девять точек по городу, разбросаны по трём районам, главная на Республики. «Спорт-Лидер» — две точки, тот самый, на Герцена, и ещё одна где-то у вокзала. Плюс одинокая «Балтбет» в Заречном. «Фортуна» — сеть, и это значит лимиты у них покрупнее, охрана позлее, но и поток клиентов не разовый, а постоянный, что логично.

Я прокручивала в памяти столбиком, как у нас на летучке расписывали сюжетные планы — линии, лимиты, какие виды спорта вообще принимают. Футбол — везде, хоккей — везде, теннис — мелким шрифтом и с оговорками, бокс — «по запросу старшего кассира», Формула-1 — нехотя, через губу. Стратегия выстраивалась как-то сама, прямо в голове, безо всяких особых усилий. Не победители — их любой пьяный в баре за вечер угадает на спор. Точные счета, серии пенальти, шинные скандалы и прочая экзотика — то, что я помнила по архиву редакции, по тем самым кассетам и плёнкам, которые мы оцифровали в шестнадцатом году под заказ к большому юбилейному фильму. Двадцать пятое мая, Стамбул, «Ливерпуль» — «Милан», ноль-три после первого тайма и потом тот самый невероятный камбэк. Если хоть один промежуточный коэффициент в местной линии совпадёт, я возьму этот мир за горло аккуратно, двумя руками, ну и всё.

Только до мая надо как-то ещё дожить. И, хотелось бы, дожить с капиталом, а не с пустыми карманами.

Три тысячи в месяц с репетиторства — это в плохой месяц. Четыре — в хороший. А на ту самую ставку, которая в Стамбуле перевернёт мне всю эту новую жизнь, нужно тысяч пятнадцать минимум, иначе и кэф не отыграется как следует, и риск, в общем, не оправдает себя совсем. Вечером Жанка вернулась, бросила сумку прямо в коридоре, сорвала с себя сапоги и плюхнулась на табуретку.

— Маринк, ну я просто труп, честно. У меня курсовая по истории, я её, представляешь, даже открыть не могу, мне прям физически плохо становится.

Я подняла глаза от Котлера.

— Жан. А у тебя у однокурсников родители есть?

— В смысле «есть»? Куда ж им деваться-то, Маринк⁈

— В смысле — с деньгами. Которые своим оболтусам курсовые готовы оплатить из-под полы, лишь бы те, родимые, не вылетели на третьем курсе.

Жанка медленно опустилась на вторую табуретку и уставилась на меня так, будто я при ней корову подоила прямо на кухне.

— Маринк. Ты сейчас, в общем, что предлагаешь-то?

— Ну объявления, Жан. Доска в универе, две общаги, «Форум Тюмени» — есть же там раздел «Услуги».

— Есть, ага, есть.

— Вот туда и пиши. «Курсовые по гуманитарным. Срок — неделя. Качество — гарантия». Цена — две, три тысячи, по объёму и по сложности.

Жанка медленно расплылась в улыбке от уха до уха.

— Маринка, ты что, реально головой ударилась? Когда это, а?

— На прошлой неделе. И, по ходу, очень даже удачно ударилась, честно говоря.

К концу недели у меня уже лежало пять заказов — журналистика, культурология, две по русскому языку и одна по педагогике. Я делала каждую за два вечера, не больше. Для меня курсовая по журфаку две тысячи пятого — это, ну, как смску подружке написать, не сложнее. Пусть и длинную. Структура в голове, источники в голове, обороты подгоняю под уровень троечника, чтобы препод, не дай бог, не подавился чем-нибудь умным.

К двадцать четвертому марта в моём кармане лежали восемнадцать тысяч рублей. На кухне у нас стоял новый чайник — не свистулька-инвалид, а нормальный, со спиралью, «Скарлетт». Турка с рынка, медная, гранёная, за триста двадцать. Молотый кофе, не «Нескафе Классик», а нормальный, из развесного в «Пятёрочке». На моих ногах — ботинки за две двести, кожзам, но приличный такой, не позорный совсем.

Жанна, разумеется, всё заметила. Иначе бы это была и не Жанна вовсе.

— Маринк. — Она сидела за столом, держала кружку обеими ладонями, как замёрзшая. — Ты что, спонсора себе нашла, признавайся, давай уже.

[Зависть лёгкая], [любопытство высокое] — в висок ткнуло коротко и тупо. Спасибо, тег, я и сама догадалась, в общем-то.

— Жан. Ну какой спонсор, господи. Курсовые я пишу, я ж тебе говорила сто раз уже.

— Курсовые столько не приносят, Маринк, не ври.

— Приносят, если родителям продавать, а не студентам.

Она помолчала, отпила, потом тихо так:

— Маринк, ты прям другая какая-то стала. Не пойму даже какая.

— Выспалась, Жан. Я ж тебе говорила, первый раз за пять лет нормально выспалась.

Я налила ей вторую кружку, не торопясь, и достала из пакета новый коврик в ванную — пушистый такой, синий, с противоскользящей основой. Кастрюлю на четыре литра, эмалированную. Шторы плотные, чтобы свет жёлтого фонаря не лез по ночам в окно.

— Это нам с тобой, Жан. Праздничное обновление, так сказать, общего хозяйства.

Жанка подобрела на глазах, прямо вот распустилась как цветочек. Она ж болтушка; а тебе нужна соучастница, Кустова, а не сплетница на каждом углу. Запомни себе это и не забывай.

Ночью, когда Жанка засопела в подушку, я тихо перебралась на кухню и села за её старенький «Самсунг». Открыла Word, новый файл. Поставила пароль — «marina2026». Для две тысячи пятого, надо сказать, это вообще крепость неприступная, а для меня самой — детская считалочка, ну да другой тут и не нужно, в общем-то. Записала спортивные события до конца года, технологические даты, имена, курсы валют — свои, не местные, на сверку через год. Последняя строчка за март ушла в файл как-то сама собой, я её даже не обдумывала:

«В этом мире нет ВКонтакте и в помине. Дуров занимается переводами. Ниша свободна. Не сейчас, но позже — это может стать ключом».

Сохранила. Песочные часики покрутились свои честные двадцать секунд, я смотрела в монитор и улыбалась пустой кухне, как дура какая-то.

— Ну что ж, Кустова. Поехали уже по второму кругу, чего там тянуть.

Карта на потолке промолчала. Привыкла уже видимо ко мне.

Артём

Двадцать второе марта, я вышел из общаги где-то в одиннадцатом часу, куртка нараспашку, в голове в принципе уже был довольно подробно расписан весь день по пунктам, ну а в кармане болталась слегка смятая десятка с какой-то мелочью, которая громко позвякивала при каждом шаге. Во дворе, надо сказать, орали так, будто там кого-то прям вот резали, причём не торопясь, со вкусом, по-хозяйски. С чувством, с толком, с расстановкой. Я даже на секунду замер, прислушался, и только потом сообразил, что нет, никого не режут, а просто играют, это у них тут такое местное развлечение, видимо, по вторникам. Две команды по шесть человек, ворота сложены из курток, мяч немного сдутый, бывший когда-то вполне нормальным «Адидасом», а нынче уже непонятно чей и непонятно даже какого цвета. Стас в центре поля прыгал как на пружинах и абсолютно беспорядочно матерился на всех подряд — на защитников за то, что встали столбом, на вратаря за то, что не встал, на жизнь вообще за то, что она такая, какая есть.

— Дорохов, мать твою! — он меня углядел метров с тридцати, не меньше. — Не стой как столб, у нас тут Валька ногу подвернул!

— Стас, ну я ж не играю, ты чего, одумайся, — попробовал отбрехаться я.