– Я же сказал, что не пил…

– Саш, не нужно разговаривать со мной, как с глупой. Ты пил. Объясни мне, зачем ты всё время оказываешься рядом с теми, кто пьёт, курит и шляется то тут, то там с непонятными целями.

Он не ответил.

– Саш.

– Не знаю. Они крутые, с ними прикольно.

– Вот именно. Ты не знаешь. Ты в одиночку не способен понять, что никакие они не крутые. Это пустоголовые нигилисты, или, точнее, это криминализированные маргиналы с незавидной судьбой. Вот вообще не пример для подражания. Ситуация с тобой становится хуже и нам с бабушкой это не нравится. Мы хотим для тебя лучшего будущего. Ты же любишь компьютеры? Вот и люби! Спустя годы эта любовь приведёт тебя на вершину.

Он резко поднял глаза.

– Ага‑ага. И что теперь? Тоже будешь читать мне лекцию?

– Это не лекция. Просто ты, в силу возраста, еще многого не понимаешь. Вот я и пытаюсь тебе объяснить.

Он отвернулся.

Я присела на край его… эмм… лежбища. Между нами оставалось меньше полуметра, но он всё равно выглядел так, будто находится очень‑очень далеко.

– В школе уже начинают ставить вопрос, что с тобой делать дальше. Понимаешь?

Он молчал.

– Я не знаю, что именно Антонина Петровна хотела сказать по телефону. Я её прервала на полуслове. Но если это продолжится, разговоры будут уже не только со мной. Будет администрация, комиссия. И дальше всё зависит от того, насколько далеко ты сам решишь зайти.

– Меня из школы выгонят?

– Не сразу. И не за один случай. Но если ты продолжишь прогуливать, курить со старшими, приходить на уроки пьяным, школа не сможет бесконечно делать вид, что это просто плохое поведение.

Он провёл ладонью по лицу.

– Ну и что?

– Что значит «ну и что»?

– А что мне будет от того, что они «не будут делать вид»? Как это проявится?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Пока разговоры. Потом вызовы нас с бабушкой в школу. Комиссия. Контроль. А если ты начнёшь регулярно попадать в истории похуже, уже никто не будет смотреть на это как на подростковые глупости. Ты понимаешь, что можно очень быстро дойти до милиции?

Он ничего не сказал, лишь насупился.

– Сегодня ты стоишь за гаражами с папиросой. Сегодня рядом какие‑то старшие пацаны. Сегодня пиво. Потом кто‑нибудь предложит тебе что‑нибудь ещё. Потом окажешься рядом, когда кто‑то что‑нибудь украдёт или полезет в драку. И уже неважно будет, что ты сам ничего не делал. Если постоянно находиться рядом с людьми, которые ищут неприятности, однажды неприятности найдут и тебя.

– Ну я же не дебил. Смогу понять, когда дело пахнет жареным.

– Я знаю, что не дебил. Именно поэтому я тобой сейчас так предметно и дипломатично разговариваю, всё объясняю, а не топаю ногами, запрещая тебе дышать. И, Саша, дело даже не в том, сможешь ты понять или нет. Такие старшики будут тебя методично втягивать в свои дела, а потом просто возьмут на понт, типа «Ты не пацан что ли?», – и под таким психологическим давлением, а то и под сиюминутной угрозой, тебе будет очень непросто им отказать.

Он снова опустил голову.

– А если попадёшь в милицию, дальше всё будет совсем не весело. Там никто не станет спрашивать, насколько тебе было скучно или почему ты решил покурить с ребятами постарше. Если дело окажется серьёзным, можно очень быстро получить последствия, которые потом не отмоешь. Ты думаешь, отправиться в специальное учреждение для несовершеннолетних, на так называемую «малолетку» – это приключение? Там никто не будет относиться к тебе с пониманием и заботой как к бедному мальчику, который потерял родителей. Там ты просто один из пацанов, которых привезли за проблемы с законом. И «малолетка» – это сущий ад, в тысячу раз хуже, чем взрослая зона. Я профессиональный журналист и знаю, что говорю.

Он долго молчал.

– А после того, как выйдешь… как бы тебе объяснить… Система устроена так, что значительная часть работодателей от тебя отвернётся из‑за строчки об уголовном прошлом. Каким бы замечательным человеком ты потом ни стал. Сам подумай, кому, например, нужен сотрудник, у которого за плечами кража или разбой? Останется только низкооплачиваемый физический труд на износ. Либо… снова туда.

– Я не собираюсь никуда попадать, – буркнул брат. По его взгляду, где‑то в глубине, я почувствовала, что он меня слышит и понимает. И глаза у него намокли, если мне не показалось.

В дополнение я воспользовалась своей маленькой хитростью и да, теги показали ярко‑красным: [Шок: Умеренный], [Страх: Выше среднего].

– Тогда перестань делать всё, чтобы туда попасть.

Он сжал губы.

– Я не знаю, что мне делать…

Вот это прозвучало уже совсем иначе.

– С чем?

Он пожал плечами.

– Да со всем.

– Со школой?

– И со школой тоже.

– С бабушкой?

– Не знаю.

– С нами?

Он посмотрел на меня без враждебности во взгляде.

– Не знаю, Марина. Со всем этим.

Я почувствовала, как внутри что‑то болезненно сжалось.

– Саш, я понимаю, что тебе тяжело.

– Не понимаешь! – вскрикнул он.

– Возможно, не до конца. Не буду отрицать. Ты младше меня, более восприимчивый, чем я. И это естественно.

Он посмотрел на стену, в окно, а потом мне прямо в глаза.

– Они оба умерли.

Я кивнула.

– Да, мы потеряли разом обоих родителей.

– Но ты последние годы с нами не жила, у тебя была уже своя взрослая жизнь. А я только с ними и был с рождения. Это другое. Понимаешь, о чём я?

Голос у него дрогнул, и он тут же отвернулся, будто сам разозлился на себя за это.

– Я просыпаюсь иногда и думаю, что сейчас мама зайдёт. Или папа позвонит. А потом вспоминаю…

Он замолчал.

Я ничего не говорила. Просто сидела рядом.

– И всё… Ничего нет…

И в этот момент Сашка уже больше не мог сдерживать слёз…

Марина

Он какое‑то время проплакался, я присела к нему ближе, обняла. И погладила его по голове.

Саша вытер лицо рукавом, отсел чуть подальше. Глаза его блестели.

– Поэтому мне иногда вообще всё равно.

– Именно на школу и образование?

– Да не. На всё.

– На себя тоже?

Он пожал плечами.

И этого движения мне хватило.

– Вот это меня пугает больше всего, Саш.

– Ну… Я же не собираюсь умирать.

– Да я и не говорю, что собираешься… Я говорю, что тебе сейчас настолько всё равно, что ты перестал считать последствия. А это очень опасное состояние.

Он молчал.

– Ты можешь злиться. Можешь не хотеть разговаривать. Можешь ненавидеть весь этот город, школу, меня, кого угодно. Но нельзя делать вид, что тебе всё равно, когда ты сам себя начинаешь тянуть вниз. В болото.

– А что же мне делать?

– Для начала перестать изображать, что ничего не происходит и гробить своё здоровье.

Он посмотрел на дырявый носок и усмехнулся краем губ.

– Эх… дырявый носок.

Я невольно улыбнулась.

– Я не знаю, как это состояние исправить.

– Поэтапно. Но со школой придётся разобраться как можно скорее. И с той плохой компанией тоже. Я не требую, чтобы ты завтра проснулся другим человеком. Мне нужно, чтобы ты перестал общаться с теми, кто тянет тебя на дно. Найди нормальных друзей. Я уверена, у тебя есть такие ребята в классе, в школе в целом.

Несколько секунд мы сидели молча. Думая каждый о своём и вместе об одном.

Я встала первая.

– Умойся. Переоденься. И нужно поесть что‑нибудь.

– Не хочу.

– Пойдём. Там бабушка что‑то готовила, когда я только пришла, судя по аромату. В кругу семьи, где тебя очень любят.

Он посмотрел на меня и больше спорить не стал.

Я подошла к двери и остановилась, взявшись за ручку.

– Саш. И запомни на всю жизнь. Никогда не носи дырявые носки. Либо зашивай, либо надевай новые, а старые выкидывай. За деньгами вопрос не стоит. И постоянно меняй носки, чтобы были чистые. Ни одна уважающая себя девушка тебе не… скажем так, не будет с тобой дружить, если заметит у тебя дырявые носки. Вообще, следи за личной гигиеной безупречно.