Я отвела по‑философски взгляд в сторону.

– И самая дорогая рекламная площадка в стране будет не канал и не газета, а…

Я осеклась.

На полсекунды, но осеклась. Потому что чуть не назвала имя. Не название – имя того, чего здесь ещё нет и не будет несколько лет. Я стояла и слышала собственную интонацию – интонацию человека, который не предполагает, а помнит. А, значит, привлекает такой «памятью» ненужное внимание, что мне совершенно не было нужно.

Никто, кажется, не заметил заминки как заминки. Все были заняты тем, чтобы решить, безумный фрик я или дерзкая, или связана с секретными разработками.

– … а тот, кто соберёт эти глаза у экранов первым, – закончила я ровно. – Кто бы это ни был.

Несколько человек легонько мне зааплодировали.

– Смело, – сказал кто‑то.

– Реалистично, – поправила я.

Пауза. И в паузе я поняла, что зал сместился. Ко мне стали разворачиваться корпусом. Я оказалась тем человеком за столом, который единственный уверенно понимает то, о чём робко шушукаются все остальные, – а это в любом зале самое дорогое место, дороже денег и доступа. Деньги в зале есть у многих. Понимание – редкость.

Деньги ведь глупо держать под подушкой, они должны работать. А чтобы деньги работали, нужно понимать, где им самое правильное место.

Скучающий с перстнем больше не умилялся. И не скучал. Над ним теперь стояло [Раздражение: уязвлённое], и это было приятно и почти не больно.

Вот тогда и подошёл Мансуров.

Он подошёл не сразу и не первым. Он подошёл на готовое – когда вокруг меня уже собралось внимание, и подошёл именно поэтому, я это сразу поняла. Мужчины такого сорта не тратят себя на пустой угол. Они идут туда, где уже горит.

– Ринат Мансуров, – представился он. – Нефтесервис. Звучит скучно. Зато честно.

И засмеялся.

Примерно сорок три или сорок пять. Хорошо сложен, хорошо одет, без единого признака того, что он старался. На запястье… ммм… ну да, точно, Breitling, дорогой, но без показного блеска. Часы повёрнуты циферблатом внутрь. Он смотрел на меня прямо, с интересом, и интерес был не тот, к которому я привыкла на подобных мероприятиях. Обычно статусный молодой мужчина около сорока смотрит на женщину так, будто прикидывает цену. Этот смотрел так, будто ему просто любопытно, что я скажу дальше.

Я потратила на него метку.

Голова отозвалась сразу, но я потратила: этот человек в зале решал, по всей видимости. Значит, стоил.

Над ним стояло [Расчёт: холодный].

Я нахмурилась. Не наружу – внутрь.

Потому что человек, над которым висит холодный расчёт, так не смеётся. А он смеялся – легко, коротко, по делу, над собственной шуткой про скучный нефтесервис. Расчётливые люди не подставляются первыми под смех. Они держат лицо и ждут, пока подставишься ты.

Помехи, решила я. Тег после травмы до сих пор иногда врёт. Верить ему на сто процентов по‑прежнему нельзя. Или… никогда уже нельзя. Я списала расхождение на битую голову и вернулась к человеку.

А человек был хорош.

– Вы сейчас половине зала испортили вечер, – сказал он. – Они пришли сюда быть умными. А умной оказались вы. Им теперь до утра переваривать, а потом ещё неделю советоваться со своими финансистами.

– Да я как‑то не собиралась портить вечер.

– В том и прелесть. Кто собирается – у того не получается.

– А у меня получилось случайно?

– У вас, – он чуть наклонил голову, – по‑моему, вообще мало что случайно.

Хмм.

– Это комплимент?

– Это наблюдение. Комплименты я делаю хуже, – он взял с подноса воду, не шампанское, и я это отметила. – Комплимент был бы про то… – он сделал паузу, медленно пройдясь по мне от головы до пят и обратно. – Какая вы внешне. И это был бы моветон. Мне интереснее, что у вас в голове. Голова – это надолго. Остальное – скоропортящийся товар.

Он знал, что говорит. Он хвалил голову, но, хаха, имел в виду не только голову, и мы оба это понимали, и он не скрывал что знает, что мы оба это понимаем. Пошло не было. По крайней мере, для меня в его словах пошлости не было. Была скорость. Мне было по‑настоящему интересно «отбивать».

– «Скоропортящийся товар», – повторила я, прищурившись с укором, чтобы вызвать в нём чувство вины. – Хмм… Это вы так про женщин?

Марина

Но вины у него, похоже, не возникло. Блин! Он ответил мне с невозмутимым видом.

– Про всё, что не мозги. Заводы стареют. Скважины истощаются. Красота… ладно, не буду, вы решите, что я к вам подкатываю.

– А вы подкатываете?

– Пока присматриваюсь к активу. – Он улыбнулся. – Вы же сами всё меряете в плоскости активов, как я понял из вашей недавней пламенной речи.

Тут он меня поддел, и поддел точно. Я действительно всё меряю активами. И то, что он это увидел за пять минут и вернул мне же, было почти обидно и очень приятно.

«Вместе» – мой актив, нужный, моя прелесть. Dornet – не мой. Гадость от какого‑то выскочки. Фу!

Мы говорили минут пятнадцать. О рынке, о городе, о том, кто из присутствующих переживёт следующий год, а кто нет, – и в этом он оказался неглуп и неблагодушен, он видел людей насквозь и не обольщался. Один раз он назвал вслух то, что я думала про полного с перстнем, слово в слово, и я поймала себя на том, что мне нравится стоять рядом с человеком, которому не надо ничего объяснять.

И всё это время над ним стояло [Расчёт: холодный], ровно, не мигая.

Я старалась туда не смотреть. Но пару раз проверила, не поменялось ли чего. Не поменялось. Так манипулировать мужчиной гораздо сложнее. Досадно, но ладно.

Дегтярёва подвели ко мне, когда Мансурова отозвали к телефону. Да, не по сотовому, а к городскому, на фуршете. Вот так получилось.

– Депутат Дегтярёв, – сказал кто‑то из устроителей. – Олег. Наш друг, помогает фонду. Марина Вершинина, главный редактор «Медиа72» и владелец форума «Вместе».

Дегтярёв был из тех, у кого лицо сделано под рукопожатие: всё в нём располагало, и именно поэтому не располагало ничего. Метку я на него тратить не стала – голова уже плыла, а такие люди на метке всё равно показывают ровно то, что хотят показать. Пустая трата патрона.

– Вершинина Марина, – сказал он и подержал мою руку на полсекунды дольше, чем нужно. А сколько нужно? Не знаю. Но ощущалось, что немного долго. – Рад, что вы совсем поправились.

Я держала лицо стойко.

Поправилась.

Он сказал это так, между делом, дружелюбно – как говорят про общего знакомого. Тем не менее – осведомлён. Как минимум, читал или доложили информацию с нашего портала. А то и копнул глубже – у всех тут присутствующих щупальца повсюду, это и так очевидно.

– Спасибо, – сказала я. – Уже совсем.

– Ну и славно. Берегите себя. – Он улыбнулся, кивнул кому‑то за моей спиной и отошёл. Меньше минуты. Больше он мне не сказал ни слова за весь вечер.

Я отложила это. Не разобрала – отложила. Как откладывают не тот ключ: непонятно, от чего он, но выбрасывать нельзя.

А потом в разговор вошло имя, и зал вокруг него слегка присел.

Ситников.

До меня не сразу дошло, кто это, потому что его не представляли, его поминали.

– Это ведь под патронажем Ситникова, – сказал кто‑то за моим плечом, уважительно и очень кротко, будто дальше начиналась чужая территория.

Женщина подхватила и добавила, что если Ситников поддержал, то дело серьёзное. Мужчина в бордовом галстуке кивнул раньше, чем она договорила, и кивал ещё несколько секунд после, для надёжности.

В этом городе таким голосом произносят фамилии людей, у которых не спрашивают, откуда деньги. Да и вообще стараются не задавать лишних вопросов.

– А сам он здесь? – спросила я.

Женщина грациозно взяла с подноса канапе.

– Он редко бывает лично. – Улыбка у неё осталась ровно там, где была, а глаза ушли куда‑то мне за ухо. – Занятой человек, очень скромный, не любит всего этого.