– Для первого раза нормально, – сказал он. – Видно, что технику чувствуешь. Но не суетись с переключениями. Мотоцикл сначала надо понять, потом уже ездить быстро.

Я только молча кивнул. Быстро мне пока было совершенно ни к чему. Успеется. Мне это не для мировых рекордов под эгидой Red Bull, а просто для комфорта в повседневной жизни.

Марина

Иван Николаевич выслушал меня спокойно, не перебивая, кивая своим мыслям, а когда я закончила, качнул головой, мягко, но твёрдо.

Пауза…

– Не гоните лошадей, Марина. Деньги деньгами, дело хорошее, но мне сначала нужно понять, в каком вы состоянии на самом деле. Дееспособны ли вы вообще принимать сейчас такие решения, распоряжаться средствами. Вы неделю назад докладывали, что родную мать не узнавали, чужой её называли, а теперь вон, палаты выбираете, финансами ворочаете, – он усмехнулся уголком рта, но по‑доброму, без насмешки. – Хорошая динамика, спорить не стану, редкая даже. Но давайте без спешки, без скачков. Завтра с утра к десяти часам приходите ко мне в кабинет, спокойно, обстоятельно побеседуем. Посмотрю, что там у вас с головой на самом деле творится, как память, как соображение. Тогда и решим насчёт платной палаты. А пока: «спокойствие, только спокойствие ».

Спорить было бесполезно, и я это поняла сразу. Врач тут он, а не я, как бы мне ни хотелось обратного. Пока – он рулевой.

– Хорошо, – сказала я, сдерживая нетерпение. – Завтра с утра. Десять часов. Я приду.

– Вот и умница. А сейчас ложитесь‑ка обратно и лежите. Нельзя вам вскакивать с такими резкими эмоциональными всплесками. Закружится голова, упадёте, приложитесь ещё раз – и всю мою хорошую динамику насмарку. Осторожнее надо, вы теперь ценная.

Он поднялся, проводил меня взглядом до подушки, убедился, что я легла, и ушёл, а я осталась лежать, но заснуть уже не могла при всём желании. Внутри всё гудело и звенело от вернувшегося знания, мысли неслись табуном. Я – Вероника. Я – Марина. Я – обеспеченная. У меня бизнес, который кто‑то сейчас держит на ответственности коллег. У меня враг, который ударил меня по голове каким‑то обухом за какие‑то дела. У меня роман, о котором нельзя говорить вслух. И у меня дырявая память пока ещё.

Работы – непочатый край, на месяцы вперёд. И первым делом надо выбраться из этой общей палаты в человеческие условия, чтобы было где сесть, комфортнее разложить всё по полочкам и думать, думать, думать.

Утром я доковыляла до кабинета Ивана Николаевича. Ноги слушались, но не со стопроцентной уверенностью, подгибались немного, голова при каждом шаге отчасти отзывалась глухим звоном, будто внутри перекатывался шар. Но я дошла сама, без каталки, без санитарки под локоть, и это была маленькая, но важная победа. Я умела ценить маленькие победы – из них строятся большие.

Беседа вышла долгой и обстоятельной.

Иван Николаевич усадил меня в потёртое кресло сбоку от своего рабочего стола вполоборота к нему, налил из графина воды в стакан, придвинул поближе, и начал спрашивать. Не резко, не в лоб, а вроде бы между делом, вперемешку с болтовнёй «о погоде», но я‑то видела насквозь, куда он клонит: он проверял, насколько я в своём уме, можно ли мне доверить подпись под договором и вообще ответственность за себя.

Над его головой я увидела тег [Желание помочь: Искреннее], кратковременно. Надпись, мигнув светло‑зелёным цветом, быстро исчезла.

Как меня зовут. Марина Вершинина. Сколько лет. Двадцать три. Какой сейчас год, какой месяц. Март две тысячи шестого. Где я нахожусь. В больнице, в неврологическом отделении. В каком городе. В Тюмени. И ещё несколько общих вопросов. Врач кивнул, что‑то черкнул в карте с задумчивым видом.

Чем я занимаюсь, кем работаю. Вот здесь я замялась чуть дольше, подбирая слова, а потом ответила ровно и уверенно: руковожу медиапроектом – главный редактор, интернет‑порталом «Медиа72» и городским форумом «Вместе», у меня штат, подчинённые, реклама. Он снова кивнул, пометил, и в глазах у него мелькнуло что‑то похожее на уважение.

– Кстати, в качестве лирического отступления, Марина – я знаю ваш «Медиа72», читаю там новости о жизни Тюмени регулярно. Интересно и честно пишете, хочу заметить. Это очень ценно. И не только я читаю его – некоторые мои коллеги тоже.

Я смущённо улыбнулась…

Марина

Врач продолжал меня расспрашивать. Про семью. Мать, бабушка, отец, младший брат Саша. Живут в посёлке под Тюменью, отец занимается хозяйством, брат ещё учится в школе. Всё это я уже знала – не то чтобы действительно вспомнила сама, а скорее собрала по кусочкам из рассказов матери и старых фотографий. Эти сведения уже успели улечься в голове настолько, что произносились почти без запинок. Я отвечала спокойно, не торопясь, стараясь не переигрывать, и врач лишь изредка что‑то помечал в своей карте, не цепляясь к словам и не пытаясь поймать меня на противоречиях.

Потом вопросы стали сложнее. Он неожиданно перескакивал с одной темы на другую, словно специально пытался выбить меня из равновесия. Просил объяснить, чем отличаются вчера, сегодня и завтра, что означает фраза «Конь о четырех ногах, да и то спотыкается», повторить длинную последовательность цифр сначала в прямом, потом в обратном порядке. Предлагал решить в уме несколько простых примеров, спрашивал, сколько будет, если от ста вычесть семь, потом ещё семь, потом ещё. Просил назвать месяцы в обратном порядке, объяснить смысл других пословиц, найти сходства между самыми разными предметами. Всё это выглядело почти как школьный экзамен, только ставки здесь были несравнимо выше.

Гонял он меня минут двадцать пять, не меньше. За это время я успела несколько раз почувствовать неприятное напряжение, когда вопрос касался чего‑то слишком личного или слишком далёкого. Некоторые ответы всплывали сразу, словно всегда были со мной. Над другими приходилось задумываться. Где‑то память неожиданно подбрасывала яркую картинку, а где‑то вместо воспоминаний стояла пустота. Не туман и не смутное ощущение, а именно отсутствие чего‑либо, будто кто‑то аккуратно вырезал несколько страниц из книги и склеил оставшиеся между собой.

Кое‑где я откровенно плыла. Не помнила мелких деталей своей биографии, путалась в отдельных датах, не могла назвать некоторых одноклассников (по ситуациям), с которыми, наверное, когда‑то проводила почти каждый день. В такие моменты я не пыталась что‑то выдумывать или угадывать. Просто честно говорила, что не знаю или не помню. Это казалось гораздо безопаснее, чем пытаться заполнить пробелы фантазией. Если память когда‑нибудь вернётся, то сама, а если нет – ложь всё равно рано или поздно всплывёт.

Даа… провалы были, чего скрывать. Настоящие чёрные дыры посреди связного текста, где вместо прошлого оставалась лишь неприятная пустота. Но чем дольше продолжался разговор, тем отчётливее становилось видно и другое. Эти дыры не разрушали меня целиком. Я понимала, кто я, где нахожусь, что со мной произошло. Соображала быстро, удерживала нить разговора, делала выводы, не теряла смысл вопросов и отвечала по существу. Костяк личности никуда не исчез. Из памяти словно выбили несколько кирпичей, но весь дом при этом устоял.

При этом, естественно, я контролировала себя, чтобы не взболтнуть чего лишнего из жизни Вероники Кустовой… Или из будущего. А то бы потом пришлось очень долго объясняться, чтобы ненароком в дурку не отправили.

– Ну что ж. – Иван Николаевич отложил ручку, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, довольный. – Динамика, скажу вам честно, отличная. Даже удивительная для такого срока. Провалы есть, память ещё будет собираться, дособерётся, не пугайтесь дыр и странных всплесков. Но с дееспособностью у вас полный порядок. Решения принимать можете, отвечать за себя можете.

– Значит, платная палата, босс? – я не удержалась, подалась вперёд.