– Не ёрзай, Артём – сказала она, не оборачиваясь. – Ты не на экзамене.

– Я и не ёрзаю.

– Ты ёрзаешь.

Я перестал ёрзать. Как она это видит затылком – отдельный вопрос, который я решил ей не задавать.

Через проход сидел представитель администрации. Молодой парень с узлом галстука в кулак, папочка у него была вчетверо тоньше нашей. Он листал свои три листа туда‑сюда, туда‑сюда, будто на пятом развороте у него заведётся аргумент, которого на первых четырёх не было. В его глазах читалось что‑то вроде… волнения. Время от времени поглядывал на дверь и поправлял галстук.

Вошла судья, мы встали. Женщина за пятьдесят, в тёмной судейской мантии с белым воротником. Никакого парика, как в британских фильмах, не было, – мы всё‑таки в России. Судья села, подвинула к себе папку. Потом зачем‑то переставила стакан с водой сантиметра на два левее.

– Садитесь.

Сели.

Артём

Дальше пошло по бумагам. Администрация требовала снести нашу вывеску. Название компании со стрелкой и режимом работы сочли несогласованной рекламной конструкцией – демонтаж за наш счёт. Штраф они вынесли отдельным постановлением.

Наталья Борисовна встала. Карандаш положила ровно вдоль края стола.

– Уважаемый суд. Спорная конструкция рекламой не является.

– Обоснуйте.

– Статья девять Закона Российской Федерации «О защите прав потребителей». Продавец или исполнитель обязан довести до потребителя наименование, место нахождения и режим работы. Это обязанность, а не право.

Судья кивнула. Не мне – бумаге перед собой.

– Далее. Информационное письмо Президиума Высшего арбитражного суда от девяносто восьмого года, номер тридцать семь, пункт восемнадцатый. Указание наименования на вывеске в месте нахождения не является рекламой. Сведения, распространение которых обязательно в силу закона или обычая делового оборота, не относятся к рекламе независимо от манеры их исполнения.

«Независимо от манеры исполнения». Я ведь это уже говорил. Той надменной тётке в администрации. Она тогда посмотрела на меня так презрительно, будто я собачьим лаем выругался.

– И третье, – Наталья Борисовна взяла паузу. Ровно на один вдох. – С первого июля две тысячи шестого действует новый Федеральный закон «О рекламе». Пункт второй части второй статьи второй. Закон не распространяется на информацию, распространение которой обязательно в соответствии с федеральным законом. А пункт пятый той же части отдельно выводит из‑под действия закона вывески и указатели, не содержащие сведений рекламного характера.

Представитель администрации поднял руку.

– Но конструкция подсвечена. Это привлекает внимание.

– Подсветка сама по себе не превращает обязательную информацию в рекламу, – ответила Наталья Борисовна. – В данном случае на вывеске нет рекламных призывов, преимуществ, цен, акций или предложений. Только наименование, вид деятельности, указатель и режим работы.

Сзади кто‑то тихо фыркнул. Секретарь, наверное.

Я разжал ладони и положил их на колени. Пальцы были холодные, будто я их только что вынул из морозилки, – при том что батареи шипели на весь зал. Потёр их друг о друга. Потом сунул под бёдра, чтоб отогрелись. Картина забавная. Зато помогало.

Голова у меня всё понимала. Наталья Борисовна сказала «по существу», а это у неё высшая степень уверенности, дальше только «выиграем». Мои похолодевшие руки к этому знанию отношения не имели.

Судья читала документы долго, минуты три.

Три минуты в тишине – это очень много. Я пересчитал плитки на полу от своей скамьи до окна. Двадцать две. Пересчитал ещё раз, потому что сбился на восемнадцатой, и вышло двадцать три.

– Суд признаёт требование администрации о демонтаже вывески недействительным, – сказала она наконец. – Заявление удовлетворить.

Наталья Борисовна чуть повернула голову.

– Мы выиграли, – тихо сказала она.

Я кивнул.

Представитель администрации захлопнул папку. Буднично, без злости. Он, по‑моему, знал заранее – ему велели отработать процедуру, он её отработал, а сейчас поедет писать отчёт о проделанной работе, заниматься перекладыванием бумажек с одного места на другое. А потом ещё и зарплату за это получит.

Мы вышли в коридор. Пальцы отогрелись сами собой.

– Спасибо, – сказал я.

– Закону спасибо, я тут ни при чём, – Наталья Борисовна убрала очки в футляр, футляр в сумку.

Она ушла к лестнице. А я достал телефон прямо в коридоре, у окна с решёткой.

Написал Лене – «Вывеску отстояли. Судья отказала им быстрее, чем я успел моргнуть. Снимать не будем».

Телефон дрогнул.

«Молодец. Я знала, что у тебя всё получится. У них не было шанса после надуманной придирки. Домой во сколько?»

«К семи‑восьми примерно. Куплю то мороженое».

«То самое?»

«То самое, клубничное».

Я убрал телефон и пошёл вниз, мимо курящего в форточку мужика, задержав дыхание. Это был две тысячи шестой. Тогда курили всегда и везде, особенно, в государственных учреждениях. Курили и пили. А некоторые руководители‑эстеты пили по несколько раз в день кофе с коньяком. Эстеты хреновы.

Сев в машину, собравшись завести её, я задумался…

Нет, не о клубничном мороженом и не об алкашах в рядах чиновников разных министерств и ведомств.

Я задумался про фильм про Ип Мана. До выхода первой части ещё около двух лет, если с этим фильмом не будет тут никаких изменений. Как раз выйдет в разгаре начала мирового финансового кризиса, когда придёт время мне реализовывать другие пункты стратегического плана.

Мне ведь двадцать три как бы. Но так‑то сорок пять, навсегда…

Если точнее, я задумался не столько про фильм, сколько про Донни Йена. Не знаю почему именно сейчас, после суда, после этой дурацкой вывески, после моего сурового юриста и её спокойного «закону спасибо», но вот… в голове вдруг всплыло его лицо. Я знал его биографию достаточно хорошо, чтобы помнить главное, потому что интересовался в своё время: он пришёл в кино совсем молодым, ещё в восьмидесятых, много лет работал, снимался, ставил боевые сцены, пробовал себя в разных ролях и всё это время оставался человеком, который вроде бы находится рядом с большой карьерой, но никак не может в неё окончательно войти. Удачные работы, неудачные работы… Был «Герой», другие сильные работы, потом «SPL» в две тысячи пятом, после которого его положение заметно изменилось. А дальше, собственно, в две тысячи восьмом, когда ему уже сорок пять, выйдет «Ип Ман» – фильм, который окончательно превратит его в звезду. Так было в моей оригинальной реальности. Возможно, так или примерно так будет и в этой.

И вот, сорок пять лет. Именно это меня зацепило. Не двадцать пять, не тридцать, когда ещё можно списывать всё на молодость и говорить, что настоящее только начинается, а сорок пять, когда окружающие женского пола бальзаковского возраста и их самые ярые прислужники мужского пола уже начинают настойчиво намекать, что лучшие годы вроде бы позади, пора бы в огород – полоть гусей, кормить огурцы, теплить теплицу, жевать притуалетный щавель. Все те, кто всю дорогу завидовал тебе, что ты не подчинился системе, живешь жизнь свободную, занимаешься любимым делом. Все те, кто не хотят, чтобы у тебя жизнь стала лучше, чем у них. Крабы в ведре не бросающие своих попыток утянуть тебя обратно.

Уверен, что и у Донни Йена находились люди, которые говорили на разных этапах взросления: «Ну куда тебе? Куда? Сколько лет тебе уже? Иди, наконец, устройся на нормальную работу на завод, хватит уже витать в облаках!» А человек не сдавался, не слушал стадо, и в сорок пять лет, получает роль, которая становится главной в его карьере на тот момент. Причём не потому, что вдруг – бац такой, и стал талантливее, чем был двадцать лет назад. Он просто двадцать с лишним лет продолжал делать то, что умел, хотел, любил, и в какой‑то момент накопленное мастерство встретилось с правильной ролью, правильным режиссёром и правильным временем.