Да. Сделать фото или видео, чтобы выложить в сторис.

И с этого момента происходит своего рода открытие круглосуточного прощального застолья, ориентировочно на одиннадцать‑четырнадцать дней.

В это время дом семьи, где стоит гроб, превращается в проходной двор, открытый двадцать четыре на семь. Со столами во дворе и за двором, если двор небольшой, под навесами или крышами на случай дождей. Все члены семьи, все родственники, кто живёт рядом и кто смог добраться, все дети, все соседи. Одним словом – все желающие, кто знал умершего или хотя бы кого‑то из членов семьи.

Пиво Red Horse льётся рекой – это что‑то вроде российского пива «Охота крепкое». Бесконечные кофе в пакетиках и газировки. В дневное время готовятся большие чаны с едой – там же, во дворе. В ночное время только пиво и снеки. Семья умершего оплачивает все расходы по двухнедельному застолью. Не все пришедшие едят и пьют в полной мере, но тем не менее, бюджет у такого мероприятия получается ощутимый.

Чем занимаются люди две недели? Сидят за столами, играют в карты или в домино, пьют, курят, шумно веселятся, обсуждают дела насущные. Дети бегают по территории и играют, либо сидят рядом с гробом и играют, залипают в смартфонах, танцуют ТикТок‑танцы.

Самое тихое время суток – ближе к утру. Несколько детей кемарит рядом с гробом в комнате, взрослые уже разошлись по домам и своим кроватям, чтобы хоть пару часов вздремнуть перед работой.

В последний день прощального периода, вечером, приходит священник, происходит что‑то вроде отпевания. Присутствовать могут также все желающие.

На следующее утро после отпевания гроб выносят, устанавливают в катафалк, чтобы везти на кладбище для захоронения.

Причём эта церемония – тоже отдельная история.

Выдвигается катафалк и большая колонна родственников, друзей, соседей; со скоростью медленного шага все направляются по проезжей части, занимая всё её пространство, от дома до кладбища. Если полоса одна в их направлении движения – парализуется всё дорожное движение за колонной до тех пор, пока все не свернут на кладбище.

Потом непосредственно погребение и возвращение к повседневной рутине.

Так это происходит на Филиппинах.

Вспомнилось как‑то…

Артём

Первые сутки были эйфорией.

Я это слово потом сам себе и назначил, задним числом, когда стало можно называть вещи как есть. Я просто ходил по офису и улыбался людям, которые сначала не понимали, чему я улыбаюсь. Виолетта принесла мне бумаги на подпись, и я их подписал не глядя, чего со мной не случалось никогда. Кит спросил, всё ли нормально, и я сказал: очнулась. Он молча вышел из кабинета, а вернулся с двумя стаканами чая, поставил один передо мной и сказал: «Ну наконец‑то, блин».

Постепенно, все сотрудники, узнав об этой новости, подходили ко мне и выражали искренние слова поддержки и радости.

А потом началась правда. Правда о реабилитации после перенесённого.

Лена рассказала мне её сама, когда меня пустили уже надолго, и рассказала как есть, без смягчений, потому что она вообще не умеет врать.

Она попробовала сесть.

Мысль была самая обычная. Она проснулась, ей захотелось приподняться на локтях и посмотреть в окно, за которым что‑то шумело. Дальше выяснилось, что локти у неё есть, а вот всё, что между локтями и окном, работает через боль.

– Я даже не поняла сначала, – сипела она. – Я думаю, ну чего я как размазня. Ещё раз. И тут рёбра.

Несколько сломанных рёбер. Одно из них во время наезда пробило ей лёгкое. Его уже спасли, дренаж сняли, дыхание восстановилось, но каждый нормальный вдох всё ещё напоминал о том, что грудная клетка была сломана. Глубоко вдохнуть она не могла. Кашлять было ещё хуже.

После трубки в горле постоянно першило, хотелось прокашляться, но каждый кашель отдавал в бок так, что у неё темнело в глазах.

Она быстро уставала. Несколько минут разговора – и голос становился совсем тихим. Иногда посреди фразы она закрывала глаза и просто лежала, собираясь с силами. Ей приходилось просить медсестру поправить подушку, подать воду или подтянуть одеяло. Для человека, который ещё недавно сам ходил куда хотел, это оказалось отдельным унижением…

Нога лежала на вытяжении. Груз, тросик, рама. Повернуться на бок было нельзя. Пошевелить бедром было нельзя. Всё, что ей оставалось от свободы передвижения, – двадцать градусов поворота головы и рук.

– Я спросила у него, – сказала она.

– У кого?

– Ну у врача. Надолго ли это всё.

– И? Продолжай.

Она помолчала. По подбородку у неё прошла судорога, и она её задавила.

– Он сказал, вытяжение пока не уберут. Сначала надо, чтобы голова перестала их пугать. Потом операция… Потом кость должна срастаться… Потом костыли. Он сказал «месяцы», Тём. Он не сказал «два месяца» или «три». Он сказал «месяцы».

Я взял её за руку и стал думать, что тут отвечают.

В моей прошлой жизни у меня была отработанная схема на такие случаи. Ты берёшь чужую большую проблему, режешь на куски, каждому куску назначаешь срок и ответственного, и человеку становится легче, потому что вместо бесформенного ужаса у него появляется список. Я эту схему применял к людям лет двадцать. В психологии это, кажется, называется проблемно‑ориентированным совладанием, а на работе называлось проще: декомпозировать проблему и назначить ответственных. Я считал себя довольно‑таки умелым молодцом в этом.

Артём

И вот я сидел, держал её ладонь и очень отчётливо понимал, что если я сейчас начну раскладывать её сломанное бедро на этапы, это будет бред. Не то, что ей сейчас нужно.

Ей сейчас не нужен был хладнокровный план проекта. Ей было больно. Она только что вернулась в собственное тело и обнаружила, что это тело пока не слушается и ещё долго не будет слушаться.

– Слушай, Лен, – сказал я. – Это долго и это мерзко. Я не буду тебе говорить, что всё быстро заживёт, потому что такие вещи не происходят быстро.

– Спасибо, – она хмыкнула и тут же сморщилась от рёбер. – Мне очень приятна твоя поддержка…

– Зато у меня есть другое предложение. Я тут буду каждый день. Позитивные эмоции, понимание того, что тебя поддерживают со всем сторон действительно поможет тебе восстанавливаться быстрее, заглушая стресс от того, что с тобой произошло и в каком ты временно состоянии.

– Понимаю. Спасибо.

– Ага. К тому же, как я могу отказаться от вкуснейших бутербродов твоей мамы, которые она сюда носит. Хахаха!

Она засмеялась, схватилась за бок и обозвала меня чем‑то, чего я не разобрал.

Через день сообщили, что Лену переведут в общую палату. Аркадий договорился и её положили одноместную.

Как это делается, я опять не спрашивал. Просто утром я приехал, а на двери бокса висела чужая фамилия, и медсестра махнула рукой в конец коридора. Палата была в новом крыле. Одна кровать, отдельный пост в двух шагах, холодильник, стул для посетителей и окно во двор, за которым росли четыре старых тополя.

Лене там явно было лучше. Не потому, что стены были красивее или холодильник новее. Просто там не было постоянного больничного шума. В общей палате кто‑то бы разговаривал, кто‑то стонал, хлопали бы двери, заходили медсёстры. Здесь можно было закрыть дверь и хотя бы на какое‑то время остаться в тишине.

По утрам туда приходил физиотерапевт и делал с её здоровой ногой и руками что‑то, от чего Лена шипела, но послушно всё повторяла. Иногда она ругалась на него, иногда на собственную ногу, которая почему‑то решила совершенно не желать участвовать в процессе восстановления.

– Ещё раз, – говорил физиотерапевт.

– Вы мне не нравитесь.

– Это нормально. Я здесь не для того, чтобы вам нравиться, а для того, чтобы поставить вас на ноги.