Она легко ткнула меня ладонью в плечо.

– Врун.

– Честное пионерское – не вру.

И остаток дороги до города она подпевала каждой второй песне, упорно не попадая ни в тональность, ни в половину слов. Иногда придумывала их на ходу, иногда просто мычала мелодию, но делала это с таким удовольствием, что выключать музыку не возникало ни малейшего желания.

Я только иногда косился на неё, потом снова переводил взгляд на дорогу и неожиданно поймал себя на простой мысли.

Вот ради таких совершенно обычных вечеров всё это и стоило затевать.

Мотоцикл был совсем другой историей, и заняла она почти полтора месяца. Тут я торопиться не собирался и решил взять б/у‑шный. Покупка подержанной мототехники в две тысячи шестом была занятием на грани археологии, а на двух колёсах любая экономия рано или поздно оплачивается собственными коленями.

Рынок в Тюмени выглядел предсказуемо. Внизу лежала отечественная техника. «Иж‑Планета», «Юпитер», «Минск», «Урал» с коляской. Бюджетные, и вместе с мотоциклом покупатель автоматически получал вторую профессию – слесаря.

Выше начинались японцы девяностых. Honda, Yamaha, Suzuki, Kawasaki. Их везли через Владивосток, потом через Новосибирск расходились по стране. Большинство уже сменило нескольких хозяев, часть приехала без нормальной сервисной истории, а происхождение некоторых экземпляров лучше было вообще не выяснять. Среди хороших мотоциклов попадались отличные, но искать их приходилось долго.

Объявления я собирал из нескольких мест. По средам покупал свежий выпуск «Из рук в руки», просматривал последние страницы с техникой, потом вечером заходил на местный мотосайт, где постоянно общались человек тридцать. Половина обсуждений сводилась к тому, где достать оригинальную звезду, какую резину поставить и кто умеет нормально синхронизировать карбюраторы.

Иногда кто‑нибудь выкладывал фотографию очередной покупки, и тема на несколько дней превращалась в коллективную экспертизу. Одни поздравляли, другие сразу находили признаки аварии.

Посмотрел я штук восемь примерно. Да… вроде восемь.

Suzuki Bandit 400 у парня в Заречном сначала понравился. Ехал бодро, двигатель работал ровно, но раму после серьёзного падения явно тянули. Даже в какой‑то момент ожил интерфейс и неожиданно выдал, что переднее колесо стоит чуть не по оси руля. [Геометрия рамы: нарушена.]

Yamaha XJ600 хозяин показывал с таким видом, будто расстаётся с лучшим другом. Смотрел мне прямо в глаза и уверял:

– Масло вообще не жрёт.

При этом на передней части двигателя запеклось столько старого масла, что его пришлось бы снимать шпателем. Фуфломёт, блин.

Kawasaki ZZR400 выглядел почти празднично. Свежая покраска, отполированный пластик, новые наклейки. Пока я не открыл документы. Номер рамы не совпадал.

– Таможня ошиблась, – уверенно объяснил хозяин.

Я только кивнул. Конечно. Именно таможня. А потом при регистрации – на штрафстоянку, дело заведут, показания будут брать, а затем начнётся «весёлая бюрократия». Если хозяина не найдут, как мотоцикл использовать уже не сможешь, но и даже на запчасти – жди лет сто, когда отдадут А потом ещё многолетний период ожидания. Нафиг такой гемор не нужен!

После таких осмотров я всё чаще убеждался, что ждать придётся столько, сколько потребуется. Хорошие мотоциклы продавались быстро. Плохие могли висеть месяцами, каждый раз в итоге находя нового доверчивого покупателя.

А потом мне позвонил парень по объявлению, которое я уже почти вычеркнул.

Honda CB400 Super Four. Девяносто восьмой год…

Гаражный кооператив «Пруд» за Дамбой. Шестой ряд. Железные ворота, покрытые суриком в несколько слоёв.

Хозяина звали Санёк. Лет тридцати. Коренастый. Футболка с давно выцветшим орлом, берцы «Альфа» (вроде как), спокойный взгляд. Но первое, на что я обратил внимание – руки. Чистые ногти, без въевшейся грязи, без свежих ссадин и следов спешного ремонта.

Хмм… Хмм… Хмм…

Марина

За окном шёл снег. Весна, но Тюмень. Нормально. Крупный, ленивый снег. Он медленно ложился на серые крыши, на ветки тополей, на припаркованные машины, постепенно стирая их очертания. Я вдруг снова, ни с того ни с сего, вспомнила котёнка. Чёрного, тощего, глазастого, в коробке у витрины. Свой шарф, разостланный прямо в домике, кошачий корм. И подумала: вот же ирония судьбы. Из всей моей прошлой большой жизни, из всех медиавойн, миллионов, интриг и громких расследований первым, самым первым вернулось именно это – как я подкормила бездомного котёнка в снежный вечер и отдала ему свой шарф. Нужно, кстати, проведать его после выписки. А вдруг там же так и трётся ещё…

Будто мозг, собирая меня заново по осколкам, начал не с акулы, не с зубов и расчёта, а с чего‑то маленького, тёплого и совсем неприбыльного. С той части, которую сама Вероника Кустова в себе то ли не замечала за делами, то ли слегка стыдилась, считая слабостью.

Хмм… снег, коробка, чёрная мордочка и мои руки, развязывающие шарф. Милота, отпечатавшаяся в моей памяти.

Может, оно и к лучшему, если подумать. Может, второй заход в жизнь – это шанс собрать себя чуть иначе. Оставить зубы, они пригодятся, без них тут сожрут. Но добавить к ним что‑то ещё, чего в прежней комплектации не хватало. Для этого не мешало бы основательно порефлексировать…

Раньше ведь я почти никогда не останавливалась. Следующая задача, следующая встреча, следующий дедлайн. Если что‑то и цепляло внутри, оно быстро отодвигалось куда‑то в сторону. Потом. Когда‑нибудь. Обычно это «когда‑нибудь» так и не наступало.

Я усмехнулась собственной больничной сентиментальности и разброду мыслей вроде как из одного поля, но последовательно не столь идеально связанных. Списала это на всё ещё продолжающиеся отходняки после черепно‑мозговой травмы.

Тьфу ты, Кустова! Точнее, что уж, тьфу ты, Марина! Тебя железкой по темени приложили, чуть на тот свет не спровадили. А ты философствуешь тут, как бабка на завалинке из тех видеомемов про Голожопинск и с бегемотами. Про смысл жизни всё воркуешь и про второй шанс. Ешь шоколад и спи давай. Завтра снова собирать себя по крупицам, вспоминать детали двух жизней, и решать на трезвую голову, что со всем этим добром делать.

Метка над санитаркой, зашедшей забрать поднос с остатками больничного обеда, мигнула невнятным серым пятном с рваным дёргающимся краем. Надпись не сложилась, в виске коротко стрельнуло. Да и неважно.

Я поморщилась, отвернулась к окну, к снегу.

Работай, работай, глючная ты «железяка», дёргайся. Разберусь я со временем и с тобой, дойдут руки. Дай только полноценным человеком снова стать. Теперь эта штука раздражала уже не так сильно. В первые дни после того, как пришла в сознание, она пугала. Теперь больше бесила. А злость была куда полезнее страха. Злость означала, что сил понемногу становится больше.

Я доела последний квадратик шоколада, аккуратно сложила обёртку, машинально разгладила её пальцами и положила на тумбочку. Потом укрылась одеялом до подбородка и стала смотреть в окно. Спокойно смотрела.

Я жива, вопреки чьим‑то планам. У меня есть деньги, есть бизнес, есть цель и есть враг, у которого пока нет лица, но оно обязательно появится. Опасный для жизни враг, я имела в виду. А враг, который для жизни вроде как не представляющий угрозы, но от этого не менее раздражающий – Дорохов с его мессенджером. Это да!

Снег всё падал и падал за стеклом, укрывая город мягким белым одеялом, и под этот тихий бесшумный снег я наконец уснула, без тревоги, без красных меток перед глазами, крепким ровным сном почти нормального человека…

Артём

Такие руки, как у Санька с гаражного кооператива «Пруд», обычно бывают у человека, который технику обслуживает вовремя, а не тогда, когда она перестала ехать.