Я сидел вечером дома, перечитывал свой пост, комментарии под ним, свежую статистику подключений и ловил спокойное удовлетворение. Мезенцев ещё побарахтается, найдёт новые способы гадить, я в этом не сомневался. Но первый его заход я отбил чисто, без нервотрёпки и без адвокатов. Делом. А дело – оно всегда весомее любых слов!

Марина

Я лежала и держала этот сон про чёрного котёнка обеими руками, боясь расплескать хоть каплю. Он не был похож на остальные сны – на муть, на компот, на бессвязицу, на цветные обрывки без начала и конца. Он был какой‑то плотный… настоящий.,. с деталями, которые не выдумаешь на пустом месте. Приятный запах мокрой шерсти,,. Звонкий хруст снега под подошвой… Как мягкое желе выдавливалось из пакетика толчками. Как трогательно дрожал котёнок.,.

Это было довольно‑таки реально, я не сочинила его. Я его помнила, да. Впервые не «мне рассказали », а изнутри, из настоящей памяти.

И вместе с этим котёнком в голове тихо, без фанфар, щёлкнуло: я ведь реально Марина! Не «мне кто‑то мне сказал, что я Марина », а вот прямо, из нутра, с осознанием – я, как есть,,. Молодая женщина, которая стелила свой шарф бездомной кошке в снег, а сама шла дальше со своей оголенной шеей, прикрытой лишь воротником. Первый живой кусочек меня самой, вернувшийся на место.

Мелочь, казалось бы. Всего лишь один котёнок в одном вечере, могло бы подуматься со стороны. Но я вцепилась в него, как утопающий в доску, потому что это была первая доска, приплывшая ко мне за все эти белые пустые дни…

На седьмой день меня перевели в неврологию.

Переезд оказался целым событием ; словно это было маленьким путешествием через всю больницу. Меня переложили с кровати на каталку – я даже попыталась помочь, оттолкнуться, но медсестра мне сказала, что так будет лучше и меня повезли по коридорам. Лампы на потолке проплывали одна за другой, ровными белыми прямоугольниками, и от их мелькания слегка мутило.

Новая палата была попроще интенсивки, зато с окном во всю стену и тремя пустыми койками кроме моей. Свет уже резал глаза меньше, я даже смогла держать их открытыми подолгу. Голову стягивало уже не «железным обручем », а лёгкой шапочкой, тупой и терпимой, и это ощущалось почти как выздоровление, почти как праздник.

Вместе со мной приехали и мои вещи. Медсестра, помоложе и повеселее той, что дежурила в интенсивной терапии, занесла пакет, повесила куртку на крючок у двери, джинсы и свитер аккуратно сложила на стул, а кошелёк, связку ключей, косметичку, телефон и зарядку к нему разложила на тумбочке.

– Марина, проверьте, пожалуйста, помните ли что‑нибудь из этого, всё ли на месте, – сказала она. – Потом уберёте как вам удобно.

Я медленно обвела вещи взглядом. Пожала плечами. Фиг его знает. Наверное, мои.

Во всяком случае, никакого ощущения чужого не возникло. Просто предметы. Будто их оставили для кого‑то, кем я совсем недавно была.

Медсестра, улыбнулась, открыла верхний ящик тумбочки и убрала туда кошелёк, ключи и косметичку.

– Если что понадобится, всё здесь, – сказала она, задвинув ящик и вышла из палаты.

Телефон я взяла в руки, как чужой предмет, найденный на улице, с едва поцарапанным экраном и потёртыми боками. Поставила на зарядку, подождала, вздремнула. Проснувшись, я нажала кнопку наугад, экран засветился синеватым. Заряжен. Шикарно.

Полезла в сообщения и почувствовала себя воровкой, читающей чужую переписку через плечо в салоне маршрутки. По сути так оно и было. Все эти диалоги, имена, сокращения, полунамёки и внутренние шуточки вели два человека, которых я пока не знала, – Марина и её собеседники. Вернее… себя я уже частично знала, но не их. Я скользила глазами по строчкам и не узнавала ни единого контекста, ни единой интонации.

Куча пропущенных вызовов. Десятки. Имена, имена, имена, ни одно не отзывалось ни малейшим шевелением. И один контакт мозолил глаза чаще прочих, лез в самый верх списка: «Лёша–профессор». Интересный никнейм. Буквальный? Сарказм? Пост‑ирония?

Я открыла переписку с ним и стала читать снизу вверх, от старых к новым, разматывая клубок…

Марина

Сначала – деловое и суховатое. Про какую‑то статью, про консультацию, про источники, про то, кто что сказал и кому можно верить. Рабочая переписка двух умных людей. Потом тон незаметно менялся, теплел, в него закрадывались вещи, которые в рабочих письмах не пишут. «Ты сегодня хорошо выглядела ». «Жаль, что так быстро убежала ». Потом сценарий снова повторялся – сухость вперемешку с нежностью, словно. Словно сухость была то ли ширмой для какой‑то цели, то ли попытка поддерживать дистанцию… Хмм… А дальше, ближе к дате нападения, всё оборвалось тревогой. «Ты где? Не отвечаешь второй день, я начинаю волноваться». «Марина, милая, отзовись, пожалуйста, хоть словом». «Мне сказали, что случилось. Я не нахожу себе места. Если честно, я не сплю ». «До сих пор не могу поверить в этот адский кошмар. Надеюсь, ты поправляешься». И всё в таком духе. А ещё позже, по датам уже после того, как я пришла в сознание, спокойнее, сдержаннее, будто человек взял себя в руки: «Узнал, что ты идёшь на поправку. Отлегло, ты не представляешь как». «Напиши или позвони, как только сможешь держать телефон». «Я буду ждать столько, сколько нужно». И совсем последним: «Ты знаешь, почему я не могу прийти к тебе туда. Прости меня за это. Как только тебе станет лучше и ты выйдешь – я рядом, всегда. Держись, слышишь, родная моя девочка. Ты сильная».

«Ты знаешь, почему я не могу прийти».

Я не знала. Хоть убей, не знала. Но между строк читалось многое: какая‑то связь, которую нельзя выносить на свет, какая‑то «деликатность», из‑за которой мужчина, писавший явно от сердца, а не для галочки, торчал где‑то за периметром больницы и не смел показаться у моей койки. Стесняха? Sugar daddy? Женат? Я при нём вроде тайны? Или наоборот, он при мне? Роман, о котором нельзя говорить вслух. Ещё одна папка в архив, к которому у меня не было ключа.

Я отложила телефон на одеяло экраном вниз. Голова от чтения загудела сильнее, буквы под конец поплыли, задвоились. Хватит на сегодня раскопок в чужой (в своей) личной жизни.

Позже ко мне снова пустили посетителей. Медсестра предупредила заранее, мягко, чтобы я не пугалась и была готова.

Первыми пришли те две – женщина средних лет и старушка (не чахлая, а, скорее, бодрая). Одеты уже были, разумеется, совершенно иначе, но суть та же. Мать и бабушка, как теперь выходило по всем бумагам и рассказам. Я смотрела на них и заранее внутренне подбиралась, ждала тех загадочных красных меток, готовилась терпеть кровавый оскал над родными лицами. Но метки на этот раз повели себя иначе. Над матерью пятно мигнуло тускло‑серым, дёрнулось пару раз и погасло совсем, будто перегорела лампочка. Над бабушкой – блёкло‑жёлтое, рваное по краю, без всякой надписи, просто цветное дрожание. Никакого высочайшего оскала. То ли тварь в голове проспалась и подобрела, то ли в прошлый раз она просто наврала мне с три короба, спутав всё на свете.

Мать села на краешек стула у кровати, другого – не того, на котором лежали вещи, стульев у нас в палате хватало. Она осторожно взяла мою руку в свои, шершавые и тёплые, я не отдёрнула. Раз уж я сама, через котёнка, решила, что я Марина, – пусть будет и мать. Логично. А дальше – посмотрим.

– Мариночка, ты нас прости, – заговорила она тихо, без прежнего воя, справившись с собой. – Доктор нам всё объяснил про память, про голову, все тонкости, ну чтоб понятно было. Мы ж тогда не поняли, дуры старые, испугались. Думали, ты нас нарочно не признаёшь, за что‑то серчаешь. А оно вон как.

– Я не помню, – сказала я честно, глядя ей в глаза. – Совсем не помню. Ни вас, ни дом, ни работу, ни прежнюю жизнь. Пусто у меня тут. – Я коснулась виска. – Простите, что напугала. Тут вот буквально недавно вспомнила с осознанием только, что я – это правда Марина Вершинина.