Хорошо им.

Я оставил на столе деньги, вышел на улицу и минут десять стоял под моросью, проветриваясь. Потом пошёл домой не спеша. Воздух был холодный, мокрый, и от него немного прояснялась голова. По дороге я несколько раз машинально доставал телефон, проверял экран и убирал обратно. Никаких новых звонков и сообщений.

Дома лёг не раздеваясь и вырубился впервые за неделю по‑настоящему.

Марина

Круглый стол у Дегтярёва был в пятницу, в областной администрации, в зале с длинным столом и графинами. Называлось это «Информационная открытость власти и региональные средства массовой информации ». Название такое, что от него засыпает даже стенографистка…

Я приехала за десять минут, села ближе к середине и посчитала людей. Двадцать два человека. Четыре телекомпании, шесть газет, радио, три сетевых издания, включая нас, остальные – пресс‑службы. Из тех, кто действительно что‑то решает, было пятеро, и все пятеро сидели с одной стороны стола. Остальные в основном пришли послушать, записать пару фраз и потом пересказать их у себя в редакции как важные новости региональной журналистики.

На столе стояли одинаковые стеклянные графины с водой и стаканы на тонких ножках. Вода была тёплая, как бывает в учреждениях, где графин поставили утром и забыли о нём до самого вечера. Рядом лежали блокноты, ручки, несколько папок с гербами и распечатанные программы мероприятия. Всё выглядело солидно и немного сонно.

Первые сорок минут говорили о том, как важно взаимодействие. Селиванов, главный редактор областной, говорил про ответственность прессы и сорвал вежливые кивки. Дама из пресс‑службы департамента рассказала, что они готовы предоставлять информацию по запросу в течение семи дней, и в зале кто‑то тихо хмыкнул. Причём настолько тихо, что формально никто ничего не услышал, зато услышали все.

Я записывала отдельные фразы, которые могли пригодиться, и мысленно вычёркивала остальные. В таких мероприятиях девяносто процентов слов существуют только для того, чтобы остальные десять выглядели официально.

Дегтярёв вёл всё это спокойно, без нажима. Он вообще умеет так сидеть, что кажется, будто он тут случайно, а на самом деле обсуждают всё то, о чём он договорился до начала. Не перебивал, не спорил по мелочам, иногда задавал уточняющий вопрос, иногда улыбался. Люди постепенно начинали говорить больше, чем собирались, и я подозревала, что именно ради этого он и молчал.

– Марина Андреевна, – сказал он, когда прошёл уже примерно час мероприятия. – У вас, я знаю, есть претензии к семидневному сроку.

– Есть, – сказала я. – Через семь дней новость превращается в справку. Я не прошу отвечать за час. Я прошу разделить: если у ведомства спрашивают, сколько стоил контракт, отвечать надо в течение семи дней. Если спрашивают, почему на улице второй день прорвало трубу, отвечать надо сегодня. Иначе к вечеру город сам придумает объяснение, и оно вам не понравится. Я про прорыв трубы и испорченные сосиски не пишу, если только за этим не стоит нечто более глобальное, как, например, коррупция, но мы же тут все едины в нашем стремлении доносить до людей своевременно качественную информацию. Поэтому, да, мои претензии таковы.

За столом стало чуть тише. Даже те, кто до этого листал бумаги, перестали листать.

– Хмм… Город сам придумает объяснение, – задумчиво повторил Дегтярёв. – Справедливо.

Он улыбнулся и записал.

Я заметила, что он действительно записал, а не просто сделал вид для приличия. Ручка остановилась на секунду, он перечитал написанное и поставил рядом короткую пометку. Мелочь. Но мелочи говорят о человеке больше, чем его выступление. А в отношении депутата лучше сказать – дьявол кроется в деталях.

Дальше разговор пошёл живее. Кто‑то предложил сделать единый телефон для запросов редакций, кто‑то пожаловался на пресс‑службы, которые отвечают письмом через неделю после выхода материала, а один седой мужчина из районной газеты долго объяснял, почему без официального комментария они вообще ничего не могут публиковать. Дегтярёв выслушал всех и почти ничего не обещал. Зато несколько раз уточнил, кто именно отвечает за проблему.

К концу встречи у меня уже сложилось впечатление, что практической пользы здесь будет немного. Такие круглые столы обычно заканчиваются папкой с предложениями, которая потом отправляется в шкаф, где благополучно переживает несколько начальников.

После заседания он поймал меня у гардероба.

– Мы формируем рабочую группу. По информационной политике, с участием практиков. Четыре человека от прессы. Я бы хотел видеть вас.

– Что она делает?

– Готовит предложения. Что‑то из них дойдёт до регламента, что‑то нет.

– А что даёт?

Он чуть улыбнулся.

– Доступ.

Слово прозвучало настолько просто, будто речь шла о пропуске в соседний кабинет.

– Какой именно?

– Вы будете знать о решениях за две недели до того, как о них узнают разного рода Селивановы. Например.

Вот теперь мне стало интересно. Не из‑за красивого названия рабочей группы и не из‑за возможности посидеть рядом с чиновниками ещё несколько вечеров, быть в гуще событий, развить нужные знакомства. Информация до того, как она становится информацией для всех остальных, имеет вполне конкретную стоимость.

– А что берёт?

– Время. Пока – только время, Марина Андреевна.

Слово «пока» он произнёс совершенно ровно, и именно поэтому я его запомнила.

Он не стал дожимать меня. Просто попрощался, забрал пальто и ушёл. Хороший признак. Человек, который умеет предложить выгодную вещь и спокойно оставить её на столе, обычно понимает цену собственному предложению.

Я взяла паузу до понедельника. Метку над ним читать не стала. Не из деликатности, а потому, что за последние две недели голова у меня болела уже трижды, и я решила приберечь ресурс для тех случаев, когда от него будет реальный толк.

Артём

Утром я встал рано. Выпил стакан воды, принял душ, сварил кофе и… ещё раз перечитал колонку Вершининой. Публикацию я всё‑таки в последний момент бросил в машину. Вот, сходил, взял, принёс.

Вчерашнее раздражение никуда не делось, просто стало немного холоднее.

Закончив все утренние процедуры, включавшие и завтрак, я захватил с собой публикацию и поехал к Наталье Борисовне, в её простенький офис. Нормальный рабочий офис человека, который зарабатывает деньги не интерьером.

– Артём, здравствуйте.

– Здравствуйте, Наталья Борисовна.

Я сел напротив и положил перед ней материал.

– Вот публикация Вершининой из «Медиа72». Там обо мне, но очень витиевато, хитро и главное подло. Мне нужно понять, что с ней можно сделать. Можно ли что‑то или пока успокоиться.

Она взяла разворот, пробежала глазами заголовок, потом начала читать. Дошла до середины, вернулась к первому абзацу и снова пошла дальше. Дочитала, сняла очки и положила их рядом с публикацией.

– Хорошо. Это всё?

– Да. Всё.

– Оставьте.

– Конечно.

– Бегло я поняла общий смысл, но я ещё посмотрю спокойно, вдумчиво, слово за словом. Сегодня вечером или завтра вам позвоню.

– Хорошо.

Я уже поднялся, когда она спросила:

– Как Лена?

– Сознания пока нет. Состояние стабильное. Врачи говорят, что динамика есть…

Она кивнула.

– Тогда будем надеяться на хорошую динамику. Переживаю за неё, молодая девчонка ведь…

– Да, будем надеяться. Спасибо.

Я вышел.

Позвонила она на следующий рабочий день, в первой половине дня. Я был в офисе, сидел за столом.

– Разобрала, – сказала Наталья Борисовна. – С публикацией всё довольно аккуратно. Она понимает, как делать гадости так, чтобы не схватили за задницу.

– Подробнее?

– Юридически она написана грамотно. Иск о защите деловой репутации здесь будет слабым. Для него нужны конкретные сведения о фактах, которые можно проверить и признать недостоверными. А Вершинина большую часть неприятных для вас вещей подаёт через вопросы, предположения и разного рода сомнения.