Ну да. Заблудилась, девушка?

Я не стала им ничего объяснять. Просто прошла к стойке, взяла бумажный бланк, изучила линию.

Футбол, футбол, и снова футбол. Хоккей. Бокс. Теннис мелким шрифтом, Australian Open уже как кончился, дальше Indian Wells уже идет. Шарапова. Я её помнила наизусть до восьмого года. Федерер, Надаль, который ещё толком и не Надаль. Формула-1, Индианаполис, июнь, шинный скандал. Куча всего, на чём местные мужики в кожанках совершенно не разбираются и потому коэффициент задирают.

Не футбол. Футбол — это их территория, аналитиков там как грязи. Моё — экзотика.

Хоккей я выбрала из жадности и осторожности одновременно. Россия — Канада, товарищеский, я этот матч помнила по архиву, мы как-то делали репортаж к десятилетию. Счёт, забившие, всё это.

— Пятьсот на основное время, — я положила деньги на стойку. Почти все наличные «донорки», осталось лишь три смятые сотки.

Тётка за стойкой, средних лет, с обесцвеченной чёлкой, приняла, даже не взглянув мне в лицо. Бланк, печать, корешок мне в руку.

— Через два часа подходи, девочка.

«Девочка». Я едва не фыркнула вслух. Девочка, ага, конечно.

Я гуляла эти два часа по Герцена туда-сюда. Купила в киоске «Ролтон» с курицей за восемь рублей, погрызла его всухую, как семечки. Тело-донорки это очень даже одобрило.

Когда я вернулась, на «Sony» уже шла какая то другая трансляция. Тётка с чёлкой подняла на меня глаза, сверилась с бумажкой, отсчитала мне купюры.

Тысяча двести.

Семьсот рублей чистыми. По московским меркам — это обед на одного без десерта. По местным же, у меня в кармане лежала, считай, целая неделя сытой жизни.

Главное было даже не это.

Главное было то, что хоккей у меня совпал. Россия выиграла так же, как я и помнила, и шайбы зашли так же, как я помнила. Значит, какая-то часть этой реальности всё-таки лежит в той же самой канаве, что и моя. Не вся целиком, но какая-то часть. Можно, в общем, работать.

Я вышла на Герцена. Ветер был мерзкий, мокрый, лез прямо под воротник. Я постояла секунду на крыльце, сунула деньги поглубже во внутренний карман куртки, и поймала себя на том, что улыбаюсь.

Первый раз за все эти пять дней. Глупо, криво, в пустую улицу. Но всё же улыбаюсь.

— Ну, Кустова, — сказала я тихо, себе под нос. — Поехали.

Артём

Четырнадцатого марта, с самого утра я сидел за столом, и шарик у мышки катался по коврику с таким видом, будто его, бедолагу, на пенсию по инвалидности отправили ещё в прошлом веке. Visio, студенческая версия, работал ужасно медленно, но всё-таки, надо отдать ему должное, рисовал. Схема сети, спецификация оборудования, расчёт пропускной способности — всё то, что я последние пятнадцать лет, честно говоря, делал по двадцать раз в неделю, не приходя, как говорится, в сознание. Руки помнят сами, голова в это время может спокойно отдыхать, кофе пить, в окно смотреть.

Проблема, как оказалось, была здесь совсем в другом. Половина того, что я по-хорошему хотел туда воткнуть, в две тысячи пятом ещё попросту не родили на свет. PoE — где-то там на подходе, теоретически, но в Тюмени про него сейчас никто и слыхом не слыхивал, я был в этом уверен. Гигабит на медь — стоит как чугунный мост через Туру, и ни один нормальный завкафедрой в жизни не поверит, что какой-то студент это «обоснует» в дипломе. Так что потолок у меня — витая пара пятой категории, Cisco 2950, патчи через кросс, и привет. Я сидел и нарочно, сознательно делал проект хуже, относительно того, какой бы он был в две тысячи двадцать шестом году. Убирал нормальные решения, подсовывал куцые и кривенькие. Идиот ты, Дмитриев, ты ж не диплом пишешь — ты себя переделываешь под двадцатидвухлетнего, под двоечника Дорохова с тремя пересдачами.

Над системником, ленивенько так, всплыло:

[Перегрев: кулер забит]

Угу. Заметил я. Потом разберусь, не до тебя сейчас.

В дверь постучали ногой — это, кстати, тут способ общения такой, культурный. Кит ввалился с двумя «Балтиками-3» в руке, причём вторую держал между пальцев, как ножницы, я аж залюбовался.

— Дорох, я обещал и вот, принёс. Не благодари, я сегодня щедрый.

— Поставь там на тумбочку, спасибо.

Он, разумеется, не поставил. Он сел рядом, отодвинул меня плечом и повернул монитор чуть к себе, будто это его монитор, его комната и его, видимо, диплом. Глаза у него скользнули по схеме, потом по таблице, потом снова по схеме. И ещё разок. Брови у Кита поползли куда-то под чёлку, медленно так, как будто им самим за это было неловко.

— Дорохов… это.,. ты это что, сам написал?

Пальцы у него мелко подрагивали, пока он крутил колесико на мышке, листая страницы. И не от пива, заметьте, пиво ещё закрытое стояло.

— Сам. — Я понимал, что каждое слово может быть использовано против меня. — Каникулы же длинные были, я там почитал кое-что.

— Почитал он, — Кит сощурился, как кот на сметану, в чужом холодильнике. — Дорох, ты в феврале путал свитч с хаб, я тебе сам объяснял, причём дважды. На пальцах. Ты правило четырех хабов с шестого раза выучил, хотя, там и учить нечего было.,.

Молчи, Дмитриев, ну вот просто молчи.

— Ну вот видишь, это иногда помогает, — я пожал плечами и попытался забрать у него мышку. Не отдал, гад.

Он ещё с минуту листал, шевелил губами, что-то там про себя считая, потом встал и медленно пошёл к двери. На пороге он обернулся и посмотрел как-то нехорошо.

— Слышь. Если это правда сам, тебя ж Антонов на защите съест и косточки выплюнет. Не поверит он, понимаешь?

Дверь за ним закрылась на удивление тихо. Это, надо сказать, было хуже, чем если б он ею хлопнул со всей дури.

Молодец, Дмитриев, в очередной раз поздравляю, ты снова прокололся. Давай учись уже тупить вовремя, это, между прочим, тоже своего рода искусство.

К вечеру в моём животе урчало так, что никаким дипломом эти звуки было уже не заглушить. Я взял со стола пустую кружку, чтобы выглядеть более-менее как нормальный студент, и вышел на общую кухню. Впервые в этом теле, между прочим.

Зрелище там, надо сказать, открылось как в краеведческом музее, раздел «быт рабочей молодёжи». Плита была вся в коричневых разводах непонятного происхождения, на дальней конфорке присохла одинокая макаронина, в раковине лежала гора посуды, причём явно второго, а то и третьего дня, а над ней не торопясь, по-хозяйски таракан делал зарядку. Трое парней с этажа сидели за общим столом и жрали «Доширак» прямо из коробок.

Я открыл общий холодильник «Бирюса», который был древним, как мамонт. Внутри лежало полпалки колбасы с уже засохшим краем, кетчуп «Балтимор», чей-то пакет молока, явно проживший лишнего, где стопроцентно бифидобактерии уже перешли на сторону зла, и ещё что-то неопределенное в банке. Тоска зелёная, в общем.

— Я в магаз, — бросил я в воздух, не обращаясь ни к кому конкретно. Парни ответили мне только дружным чавканьем.

Ларёк стоявший на углу, тот самый, у которого утром «Газель» с хлебом дымила, встретил меня сонной продавщицей в трёх шалях. Я взял куриную грудку, бледную, в плёнке на лоточке, но в принципе вроде живую, пару красных перцев (болгарских, понятно, не острых), лук и головку чеснока. На полке стояла единственная пыльная бутылочка соевого соуса «Киккоман», цена была кусачая, ну и ладно, переживу как-нибудь, зато вкусно будет. Триста рублей маминого перевода, потратим, в общем-то, с умом, не на пиво же.

На обратном пути я снова мысленно перевёл всё это в свой московский кофе из двадцать шестого и тихо хмыкнул сам себе — ничего, Дмитриев, прорвемся.

На кухне все же нашлась одна-единственная, чугунная сковорода с ручкой, перемотанной синей изолентой в три слоя. Я её отдраил жёсткой стороной губки и поставил на огонь. Масло зашипело, запахло домом, какого у меня тут пока, в общем-то, нет. Дальше пошли лук, чеснок, кубики курицы. Затем перец порезал полосками и полил это всё соусом.