За столом во время приятного ужина, суть которого Лена не вполне понимала, когда она расслабилась и раскраснелась от вина, я сходил в кабинет и принёс оттуда коробочку.

– Это тебе.

Лена открыла и замерла. Смотрела на цепочку, на буковку, потом на меня. Из богатой семьи, между прочим, ей золотом глаза не замылишь – а всё равно растерялась, зарумянилась, руки чуть дрожали. Скромная она была до неприличия, любому подарку радовалась искренне, а уж ювелирке – тем более, как оказалось.

– Артём, ты… это же… зачем?

– Затем, что захотел. Дай застегну.

Я зашёл сзади, убрал в сторону её волосы, застегнул замочек. Кулончик лёг ровно, платина мягко блеснула. Лена коснулась буквы пальцами и посмотрела на меня в отражении тёмного окна.

Разговор потом вышел тёплый, лёгкий. Без надрыва.

Мы просто сидели, пили вино, наслаждались вкусным ужином, трепались о всякой ерунде. Она рассказывала про свою учебу, курсовые, я – вспоминал, как искал квартиру и как риелторша дожимала продавцов, про забавные моменты с клиентами. Смеялись. Кулончик у неё на шее ловил свет от кухонной лампы и это меня словно загипнотизировало на мгновение.

– О чём задумался? – Лена подперла щёку ладонью.

– О хорошем, – ответил я. – Об очень хорошем, Лена…

Марина

Свет вернулся раньше меня самой. Белое мутное пятно расползлось перед глазами и надавило откуда‑то из‑под черепа. Я зажмурилась обратно. Слёзы потекли сами собой, веки резало, будто под них щедро сыпанули песка и забыли вытряхнуть.

Голову стягивало по кругу, ото лба к затылку. Кто‑то словно натянул на неё железный обруч и подкручивал винт по чуть‑чуть, проверяя, когда треснет. Боль шла пульсирующими толчками. Раз – сжало, два – отпустило, и снова по новой, в такт чему‑то, что я поначалу не могла опознать.

Этот звук.

Опознала не сразу. Писк. Ровный и негромкий, где‑то справа. Пи… пи… пи… С равными паузами, механический и терпеливый.

Снова открыла глаза, сквозь слёзы, сквозь боль от боязни света.

«Где я?..»

Марина

Пи… пи… пи…

Я вроде поняла.

Кардиомонитор. Мозг, вязкий и неповоротливый, выудил это слово из глубины и положил передо мной. Значит, я лежу. И ко мне что‑то подключено.

Указательный палец на правой руке сдавливало. Легонько, но настойчиво, словно нацепили бельевую прищепку и не сняли. Я скосила глаза, насколько получилось, – головой шевелить не выходило совсем, шею будто залили бетоном. На пальце сидела пластиковая штука с красноватым огоньком внутри. Пульсоксиметр. Ещё одно слово само по себе выплыло откуда‑то и легло рядом с первым.

Так.,. Спокойно. Соберись.

Я попробовала осмотреться одними глазами. Обзор был убогий – узкая полоса того, что попадало в поле зрения, если не крутить головой. Потолок белый, с квадратными панелями. Свет приглушили, кто‑то милосердно притушил лампы, и всё равно от него слезились глаза и хотелось спрятаться под кожу. Слева тянулась стойка на колёсиках, с неё свисал прозрачный пакет, от пакета шла трубка, трубка ныряла мне в сгиб локтя и там пряталась под пластырем. Капельница…

Под носом что‑то мягко поддувало. Две тонкие трубочки заходили в ноздри, от них тянуло сухим прохладным воздухом. Кислород, сообразила я. Носовые как их там… вкладки… нет… резиночки… нет… ааа.,. канюли. Так это вроде называется.

Кровать подо мной вела себя странно. Жёсткая и при этом живая – матрас под спиной чуть заметно перекатывался и менял под лопатками давление, шурша ячейками. Противопролежневый. Такие подкладывают тем, кто лежит долго и сам не переворачивается.

Долго. Слово мне не понравилось. Я тут долго?

Я пыталась собрать эту мозаику по кусочку, медленно, как складывают пазл негнущимися с мороза пальцами. Видимо, больница. Отдельная палата, судя по тишине и отсутствию соседних коек в поле зрения. То ли платная, то ли особый случай? Реанимация или что‑то сразу после неё? Повязка на голове определённо была, я чувствовала её тугой обхват, но увидеть не могла, а поднять руку и пощупать пока не рискнула.

В углу, на белой тумбочке, стояла банка. Обычная трёхлитровая стеклянная банка из‑под каких‑нибудь солёных помидоров, приспособленная под вазу, и в ней торчал букет. Белые герберы, штук… эмм… раз, два, три.,. семь. Семь штук, вроде. Зелень. Кто‑то принёс их, судя по свежести, недавно. И, видимо, кто‑то своевременно менял воду. Ромашки‑переростки на длинных ножках смотрели на меня бодро и глупо.

Кто ты, добрый человек с герберами? Хмм…

Я попробовала пошевелить пальцами на ногах. Пошевелились, все десять, где‑то далеко, на другом конце длинного и плохо освещённого коридора моего тела. Уже неплохо. Значит, ниже головы всё на месте, спина держит, ноги слушаются команды. Голову проверять я побоялась – там, судя по «обручу » и толчкам, работало не всё и не так.

Больница. Ладно… Но, сколько я тут? Вопрос буравил сильнее боли. Противопролежневый матрас, катетеры, капельница на автомате – это не «полежала пару часиков после ушиба мизинца о тумбочку и пошла домой ». Это дни, может, неделя, а может, и месяцы. Целый кусок выпал из жизни, каким бы он ни был по продолжительности.

Я прикрыла глаза и попробовала понять. Разложить по полочкам. Получалось не очень, совсем не очень.

От напряжения писк сбоку участился. Пи‑пи‑пи, дробнее, тревожнее. Сердце отзывалось на панику раньше, чем я успевала её осознать, и монитор честно сдавал меня с потрохами.

Я попробовала выровнять дыхание. Что‑то помнилось про то, чтобы дышать по счёту, когда всё летело под откос, и эта техника перекочевала сюда, в эти обстоятельства. Медленный вдох на четыре счёта, ещё более медленный выдох на шесть. На третьем круге стук в груди чуть осел, писк справа замедлился до прежнего терпеливого шага. Молодец, я справилась вроде.

В палату кто‑то влетел. Быстрые мягкие шаги, шорох ткани.

– Ох, – голос женский, негромкий, тёплый. – Вы наконец пришли в себя.

Надо мной склонилось лицо. Молодая женщина в голубоватой форме, волосы убраны под шапочку, глаза уставшие, но живые. Медсестра. Она наклонилась ближе, и над её головой вспыхнуло.

Что‑то вспыхнуло криво. Всё дёргалось. Ничего не понимала. Ореол мигал грязноватым золотом, по краю бежали помехи, будто телевизор ловил слабый сигнал через антенну на скрутках. Надпись собиралась и рассыпалась. Я успела выхватить обрывок – [Обле… ] – и он расплылся, растёкся световой кашей.

Облепиховые свечи? Облетелый? Что это вообще такое? На мне сейчас очки Брина? Вроде нет…

Слабая горчинка железа под языком, в виске стрельнуло так, что я снова зажмурилась.

– Так, спокойно, спокойно, – медсестра положила прохладную ладонь мне на предплечье. – Не двигайтесь резко. Не напрягайтесь. Я рядом. Слышите меня?

Я моргнула. На большее решимости не хватило.

– Хорошо, – она заглянула мне в глаза по очереди, всматривалась. – Откройте глазки пошире, если можете. Вот так.

Женщина на мгновение посветила маленьким фонариком мне в глаза. Я невольно зажмурилась. Голова будто взорвалась новой волной боли.

– Хорошая реакция. Теперь моя рука. Чувствуете? Сожмите. Как получится, не старайтесь чрезмерно.

Я сжала. Пальцы послушались вяло, будто чужие, но сжали. Она удовлетворённо кивнула.

– Отлично. А как вас зовут? Можете сказать?

Я промолчала, глядя на неё…

Медсестра подождала пару секунд.

– Какой сейчас год?

Я снова промолчала.

Она снова подождала несколько секунд.

– Хорошо. Не переживайте. Пока пытайтесь прийти в себя. Главное, что вы в сознании, есть реакции, – она выпрямилась, ещё раз глянула на монитор, на цифры, которые мне отсюда не были видны, и шагнула к двери. Сейчас я позову врача.

Она вышла в коридор, отбежала. Потом я снова услышала её голос, она с кем‑то остановилась на обратном пути возле двери с той стороны и говорила вполголоса, быстро и по делу: «Доктор, в общем, пациентка пришла в сознание. Контакт есть, взгляд фиксирует, на команды реагирует, речь пока отсутствует. Зрачки равные, фотореакция сохранена…» – дальше слова смазались в профессиональную скороговорку.