Больно, но… да, сука! Да!!!

Увидев в прорезь между пальцев, которыми я закрывал голову, что он замедляется и у него появляется одышка, я схватил его ногу и с силой дернул на себя. Он поскользнулся на наледи и с грохотом бахнулся на спину. Судя по страдающему выражению его лица, ему было очень больно. И у него перехватывало дыхание.

Я встал, подняв прут, крепко сжав его в руке. Наклонил голову в сторону тощего, посмотрел на него. Тот, превозмогая боль в ноге от моего удара, пытался встать с бабочкой в руке. Он злобно скалился и что‑то шипел.

Я наклонил голову в другую сторону, мне под ноги, туда, где лежал жиробас и корчился от боли в спине. Я посмотрел на него, а он на меня.

От взгляда в мои глаза, где, видимо, был только мрак и яркое пламя в центре, его глаза округлились. Его лицо исказила гримаса первобытного страха.

– Нет. нет, нет… – взмолилось свиное сало.

– Да… – тихо прошептал, улыбнувшись ему. Но эта была та улыбка, которую человек хочет увидеть меньше всего.

Я замахнулся прутом и начал бить его со всей дури, по всему телу. Я бил его и бил, без остановки. По ногам, по его жирному туловищу, по рукам. Не трогая лишь голову, чтобы не убить. Он корчился от боли, я слышал хруст его костей.

Поняв, что жирный мне больше не угроза, я перекинул прут с одной руки в другую и обратно, обернувшись к тощему. Тот уже стоял, одна его нога была полусогнута. Он всё ещё держал в руке нож, но в его глазах считывался дикий ужас.

Я в пару скачков подлетел к нему, дал кулаком руки, в которой держал прут наотмашь в рыло, схватив его за правую руку с ножом и сделав подсечку. Он упал на землю и его рука была в моей руке. Я выбил нож. Оглянулся, увидел бордюр. Подтащил его за руку к бордюру, шмякнул пару раз со всей силы по нему прутом – по телу и ногам. Положил его руку, той, которой он нападал на меня с бабочкой на бордюр, придавил её свободной рукой.

Его глаза налились слезами.

– Не, не, дружище… Не делай это. Мы просто попутали, обознались.

– Уже дружище? Уже нет рвения пообщаться?

– Не‑не! Попутали мы. Пощади, в натуре.

Я посмотрел в его глаза, а он в мои. По выражению его лица стало понятно, что ничего хорошего он в моих глазах не увидел.

– Но теперь я побазарю с тобой, порожняк. Полезный базар будет. О том, что нельзя прыгать на людей с ножом.

И после этих слов я нанёс три мощных удара по его руке, лежащей на бордюре – один по плечу и два по предплечью в двух разных местах. Его рука неестественно погнулась, кости были сломаны. Он взвыл бессвязно.

– Скажи спасибо, что это рука, а не твой пустой череп, – сказал я.

Встал, расстегнул свою тёплую рубашку снизу, обернул ею прут, протёр по всей длине от отпечатков, бросил на землю, пнул в сторону. Посмотрел на себя. Грязный, на левой руке подсачивалась кровь от пореза. Не сильно. Нормально. Заживёт. Оторвал, отгрыз снизу кусок рубахи, замотал рану.

Срочно домой для дезинфекции.

Цветы, ох. Букет хоть и завернут в бумагу, но могут и подмёрзнуть, если на улице слишком долго.

Всё тело болело от пинков и тумаков жирного, но адреналин продолжал «хлестать». Поэтому, через боль, я решительно подошёл к своим пожиткам, приподнял аккуратно букет, взял верхнюю одежду, надел, взял букет, пошел окольными путями домой.

Я принёс букет домой, подрезал цветы в воде и сразу же поставил в воду. В кувшин. Поставил предварительно на кухонный стол так, чтобы сразу было видно от двери. Шикарно. Думаю, ей понравится.

Влюблён ли я был? Нет. Я честно прислушивался к себе и честно отвечал – нет. Не ёкало, не замирало, не сходил с ума. Мне было приятно с ней, спокойно, тепло. Но это было не то чувство, от которого теряешь голову, и я слишком хорошо знал разницу, чтобы себя обманывать.

А вот Лена, кажется, чувствовала больше. Я это видел – по взглядам, по тому, как она затихала иногда, глядя на меня, по тому, что лучший Новый год в жизни. Но она не докучала, не давила, не требовала ответных слов. И за эту деликатность я был ей благодарен едва ли не больше, чем за всё остальное.

Ладно, о цветах и Лене позаботился. Что обо мне?

Рубашка – в утиль. А жаль, хорошая была, брендовая. Ладно, новую куплю. Порез на левой руке я тщательно промыл, продезинфицировал.

Хмм… Стафилококки? Стрептококки? Надеюсь, что нет. Надо завтра сходить в частную клинику, где не будут задавать лишние вопросы и бахнуть за деньги прививку от столбняка. А через несколько недель – сдать кровь на гепатит B, C и ВИЧ – чтобы спать спокойно.

Тело ломило, синяки, но кости все целы вроде. Голова немного припухла с тыльной стороны, но лицо, в целом. было в порядке. Нормально, заживёт. По визуальным признакам после праздников ни перед кем не придётся оправдываться, так как всё скрыто либо под одеждой, либо под волосами. Ни перед кем… кроме Лены. Она‑то меня видит без всего. Придумаю легенду помягче. Скажу, что шёл и случайно комарик укусил. Жирный такой… комарик.

И да… да, да, да… Пока не разберусь, в порядке ли всё со мной после пореза, до анализа крови никакого шпили‑уили. Зачем мне даже призрачный шанс втянуть в гепатитную неразбериху Лену? Нет. Она должна быть в безопасности. Я потерплю, ничего страшного.

А вот моё внутреннее состояние – вот это был такой кайф… Ммм… Сейчас я понимал, что тот дикий груз стресса, который копился во мне все эти долгие месяцы… он исчез. Растворился. Я не чувствовал больше этого. Адреналин уже практически полностью отступил и я чувствовал спокойствие. Словно заново родился. Хахаха, мне не привыкать.

То ощущение, когда зимой напаришься в бане от души, потом выбегаешь и прыгаешь в сугроб мягкого, рыхлого, свежего снега.

Такое умиротворение.

И такое чувство радости за то, что как минимум от этих двух дегенератов больше не пострадает ни один мирный человек. Хотя бы в ближайшей перспективе.

Она вернулась через полчаса примерно после того, как я закончил приводить себя в порядок после «комарика», с сумкой вещей и пакетом продуктов, которые она заботливо купила для нас за свои деньги.

Я открыл, вернулся на кухню. Лена вошла, скинула куртку, и я смотрел из кухни, где пил чай с улыбкой, как она замечает букет. Меня рядом с букетом в кувшине.

Меня. Потрёпанного.

Как останавливается. Как меняется лицо.

– Что за…

Артём

– Цветы?.. Мне?.. Погоди. А с тобой то что? Что там на руке? Повязка? Что происходит, Артём?

– Да, цветы тебе. Больше тут некому. А повязка – так, мелочь. Комарик укусил.

Она подошла к столу, осторожно тронула лепестки. Обернулась, и глаза у неё были блестящие и тревожные одновременно.

– Артём, спасибо, но какой нахрен комарик? Почему синяки на руках? А ну‑ка погоди…

Она медленно подняла руками мою футболку. обнажив синяки на туловище. Посмотрела мне в глаза, на голову, потом пристально начала её разглядывать. Подняла руки и плавно с ногтями провела по голове, перебирая волосы.

Я рефлекторно дернулся и сказал:

– Ссссс… Лучше не надо.

– Что случилось? Ты в опасности? Мы в опасности?

Тут как бы и ежу было понятно, что шила в мешке не утаишь. Мы присели друг на против друга, там же, на кухне. Между нами сбоку красовался кувшин с розами… семидесятками… И я ей всё рассказал.

Ну как – всё. Всё, что нужно было рассказать. Естественно, я не стал ей описывать всё в красках, чтобы не травмировать её психику. Я знал, как она за меня переживает. Мой рассказ сводился примерно к описанию в стиле «шёл, поскользнулся, упал, очнулся – гипс». Но и этого было более чем достаточно, чтобы она меня слушала с круглыми испуганными глазами.