Я действительно видел. Видел, как она в августе на пароме держала мою руку и заботливо считала вслух, пока её мужчина из другого времени возвращался из своей утонувшей головы обратно на палубу. Она тогда не задала ни одного назойливого вопроса. Ни на пароме, ни потом. Только попросила больше так не молчать.

Вспомнил я и то, как легко она могла смеяться над какой‑нибудь ерундой, как иногда в шутку вредничала по мелочам, как содержательно и вдумчиво говорила со мной на серьёзные темы, и как совершенно по‑детски могла радоваться какой‑нибудь маленькой вещи. Всё это было живым, настоящим. Не образ «хорошей девушки», который сейчас так удобно описывала её мать, а конкретный человек со своим характером, привычками, и тем самым набором мелочей, за которые одного человека начинаешь отличать от всех остальных.

А я в ответ ей соврал целиком, оставшись формально честным. И до сих пор молчу… Такое нельзя рассказывать.

Телефон в кармане завибрировал с сообщением ближе к ночи.

«Артём привет. Марина Уварова это, из ГАСЫ. Помнишь? Что с Ленкой⁇ мне тут разное говорят, я ничего не понимаю. напиши пожалуйста!!!»

Марина, которая изо всех сил ждёт своего Мишу из армии, при моральной поддержке Вазгена и Ашота. Забудешь тут такое чудо. Но я специально не удалял её номер, зная её. Чтобы не было сюрпризов, если напишет и попытается прикинуться шлангом. Видимо, новости уже успели разойтись по городу, а до неё дошли в нескольких взаимоисключающих версиях.

Я набрал ответ одним пальцем, стирая и переписывая.

«Она в реанимации. ДТП. Позже».

Отправил, посмотрел на экран и добавил, потому что она всё‑таки её «подруга», если так можно сказать:

«Как что‑то будет – напишу».

Потом вышел на лестничную площадку, где у окна с открытой форточкой стояла банка из‑под кофе с окурками, и позвонил Киту. Внутри было душно, поэтому я остановился у окна и прислонился плечом к холодной стене.

Он взял на втором гудке. На фоне работал телевизор и кто‑то ходил.

– Артём? – Голос у него был настороженный. – Ну что там, рассказывай, дружище.

– Кит. В общем, Лена в больнице. Её сбила машина, водитель скрылся с места происшествия. Она в реанимации, состояние тяжёлое.

В трубке стало тихо. Телевизор выключили или включили беззвучный режим. Несколько секунд Денис ничего не говорил.

– Бли‑и‑ин, это полная задница, – сказал он тихо. – Артём. Ты где именно сейчас?

– Во второй областной на Мельникайте. Тут и родители её.

– Мне приехать?

– Не. Не надо. Тут тебе делать нечего. Лена без сознания, на аппаратах, – я потёр глаза. – Слушай, я что звоню: ты на завтра за старшего. И на послезавтра, наверное, тоже. По текучке решай сам, как считаешь нужным, я не буду проверять. Если что‑то крупное, странное, неординарное, тревожное – звони на сотовый в любое время. Ночью тоже звони.

– Понял. Договорились.

– Скажи Виолетте, чтобы все встречи на завтра отменила. Да и на послезавтра. Пусть извинится, объяснит форс‑мажор и перенесёт на неделю вперёд. Остальное пусть делает в обычном распорядке.

– Артём…

– Что?

– Да закрою я всё, не переживай ты за контору вообще. – Он замолчал, потом добавил, уже другим голосом, глуше. – Ты это… Ты держись там. И если что надо – вот вообще что угодно, хоть привезти что‑то, хоть посидеть с тобой, хоть по городу мотнуться, если ты сильно устал – ты набирай. Порешаем.

Я несколько секунд молчал, глядя через окно на тёмный двор.

– Спасибо, Денис.

Потом позвонил Паше. Тот выслушал молча, не перебив ни разу, только один раз коротко переспросил, уточнил в какой больнице Лена. Я назвал адрес, и он больше ничего уточнять не стал.

– Мессенджер я держу полностью. Костя предупреждён будет, дежурство у нас и так есть. остальным ребятам тоже скажу. Ты про Dornet не думай вообще, там сейчас ничего не горит. Серверы работают, модерация на месте, если что‑то всплывёт – разберёмся сами. Надеюсь. Занимайся Леной, это сейчас самое важное. Мы у тебя – надежная команда, процессы будут работать бесперебойно.

– Хорошо. Спасибо.

– Артём. И это…

– Да?

– Если нужны будут руки – сгонять, привезти, решить, что могу дистанционно за тебя, – я помогу. Не стесняйся звонить, даже если мелочь какая‑нибудь понадобится.

– Спасибо.

Я убрал телефон и постоял на площадке. За стеклом всё так же темнел больничный двор, внизу время от времени хлопали двери редких машин, кто‑то быстро прошёл к входу, подняв воротник. Редких – потому что стандартное время посещений уже закончилось. То есть, эти люди приезжали по особым ситуациям. Из приоткрытого окна тянуло прохладой и запахом улицы.

Несколько часов назад я ещё думал о работе, о людях, о делах, которые надо закрыть до начала следующей недели. Теперь всё это вдруг сжалось до размеров маленького списка, который вполне мог подождать.

А Лена ждать не могла.

Артём

Внизу кто‑то поднимался, шаркая. Напахнуло хлоркой и мокрой одеждой, и от этого запаха у меня заныло где‑то под ложечкой, потому что примерно так же пахнет любая больница в любом году и в любой из моих жизней. Но тут шаркала уборщица…

За последние месяцы я привык, что почти всё решается. Проверка приходит – ты готовишь бумаги, а иногда и судишься, выигрываешь. Сайт кладут – ты переносишь фронт и ставишь мониторинг. Наезжают – ты садишься за стол, на котором лежит люксовая папка от Balenciaga и разговариваешь. Демпингуют – ты реализовываешь улучшение качества своей работы. Комментарии засирают – ты и это решаешь.

Я построил себе картину мира, в которой у любой задачи есть вход и выход, и если ты достаточно умный и достаточно упрямый, то рано или поздно найдёшь ручку, за которую тянуть. Не воображаемую картину мира, а просто я сам по себе такой человек и слишком долго уже живу на этом свете – поэтому понимаю всё это дерьмо от самых корней.

А сейчас передо мной была стена.

Есть чёрный джип с грязными номерами, который уже где‑то стоит в ремонте, и там всё сделают так, словно ничего и небыло. «Голубем не какано!» Есть свидетели, которые видели что‑то, но не совсем понятно что. Есть отёк мозга, про который врач сказал «ждём». И есть я, со всей своей аналитикой, техническим интерфейсом, деньгами и знанием того… какая контора с логотипом погрызенного яблока в две тысячи седьмом выпустит телефон без кнопок. Эх.

Полностью бесполезный набор.

И была ещё одна мысль, которую я весь вечер отгонял от себя веником.

Чёрных больших джипов в Тюмени в две тысячи шестом – не тысячи. Скорее всего, сотни на весь город, и половина из них ездит с одними и теми же людьми внутри. Такая машина в этом городе пока ещё заметна. Её знают во дворе, её знают на мойке, её знает сосед по гаражу или парковке или дому.

Дальше мозг сам продолжал ряд. Что последние два месяца по мне ездят катком с нескольких сторон одновременно. Пожарные, трудовая, налоговая, аренда, гаишники на ровном месте, кадровики, пытающиеся переманить у меня сотрудников очень вкусными минусинскими пряниками «Зебра». Что человек, который всё это устроил, слова «нет» не очень понимает, мне об этом прямым текстом сказали и визитку оставили.

И вот тут я себя останавливал.

Потому что дальше начинается очень скользкая дорожка. По ней я в прошлой жизни ходил и знаю, чем заканчивается: сначала ты складываешь два факта и одну обиду, потом строишь схему, потом влюбляешься в свою схему и перестаёшь видеть всё, что в неё не лезет. Перестаешь критически мыслить и занимаешься самовнушением. А в схему не лезет самое скучное объяснение. Осень, мокрый асфальт, водитель любого пола и любого возраста с бутылкой пива/вина/пышкой/понюшкой под рукой, руль повело, испугался, газанул и уехал. Таких по стране каждый день десятки, включая и упоротых священников, и никакой конспирологии там нет.