– Вы поедете со мной. Пока поживёте у меня, потом куплю квартиру.

– Куда мы поедем, Марин? А дом?

– Закроем. Или продадим. С твоим тоже надо будет решать, сдавать или продавать.

Бабушка отодвинула чашку.

– Я тут почти семьдесят лет живу. У меня огород. Куры, за ними кто смотреть будет?

– С соседями договоримся. Деньги оставлю на первое время. Без кур обойдемся. Всё, что надо – купим в супермаркете.

– В супермаркете… Ты на всё деньги оставить можешь. А жить мне там как? Я ж деревенская, не городская! Ты подумала об этом, Марина?

Артём

Кафе «У Вазгена» стояло на выезде из города, между шиномонтажом и заправкой. Неподалеку от кафе «Домашняя еда у Ашота». Я приехал без десяти восемь и минут пять просидел в машине, глядя на вывеску. Две буквы в ней не горели, и получалось «У азге а». Ну, хоть не «У зге». Мелочь, а настроение чуть поднялось.

Внутри было пусто. У входа торчал автомат с игрушками, набитый плюшевыми медведями, и морды у них были такие унылые, что мне захотелось скинуться и вытащить хотя бы одного. За стойкой скучала женщина в фартуке. Из кухни тянуло шашлыком, и я вспомнил, что с утра съел только бутерброды с чаем, а в обед лишь перехватил на ходу один хот‑дог с баварской сосиской, со стаканчиком кофе. Живот заурчал так, что я на всякий случай откашлялся.

Парень сидел за дальним столиком, спиной к стене. Лет восемнадцать‑девятнадцать, худой, куртка расстёгнута, шапка лежала рядом с кружкой. Он увидел меня, привстал, прищурился, порассматривал пространство за мной у входа (видимо, переживал, не привёл ли я кого), посмотрел в окна, сел обратно, потом опять приподнялся над стулом. Я подошёл первым, чтобы он наконец определился.

– Артём Сергеевич Дорохов?

– Просто Артём. Тебя как?

– Просто Юра я…

Мы пожали руки. Ладонь у него была холодная и чуть влажная, он её тут же вытер о джинсы и сам этого смутился. В кружке плескалось что‑то тёмно‑красное. Каркаде. Характерный запах. Он потягивал его мелкими глотками, растягивая, как будто чай мог закончиться раньше разговора.

Я заказал латте. Женщина в фартуке спросила, большой или обычный, и я сказал большой. Вечер обещал затянуться.

Пока мне готовили кофе, мы молчали, сидя друг напротив друга. Юра разглядывал автомат с медведями, я разглядывал Юру. Обычный парень. Куртка средняя, кроссовки мокрые от каши на улице (это я заметил ещё когда направлялся к нему), на шее шнурок от телефона. Для подставы от Ивановых он был слишком юный и слишком дёрганый, туда бы прислали кого‑нибудь постарше и поспокойнее.

Латте принесли в высоком стакане с ложкой на длинной ручке. Я размешал пенку, чтобы занять руки.

– Почему ко мне? – спросил я первым. – У Лены есть отец. Он этим занимается плотнее, чем я… Давай, Юра, не молчи, начинай говорить.

Юра покрутил кружку за ручку.

– Я про него читал, и по телеку видел. Он… ну, суровый такой. Стоит, смотрит, и вокруг все замолкают. Я бы к нему подошёл и сразу забыл, зачем пришёл. А вы помоложе, почти ровесник, ваши видео внушают спокойствие и доверие.

– Это всё весомые аргументы?

– Для меня да.

Я кивнул. Логика была понятная и даже трогательная. Аркадий Леонидович действительно умел одним появлением снизить громкость в комнате. Я его знал уже достаточно и до сих пор иногда ловил себя на том, что выпрямляю спину, когда он входит.

– Ты Кирилла откуда знаешь?

– Компания общая. Не закадычные друзья, но тем не менее близки, общаемся. Он всегда на машине приезжал, все к нему и липли.

– На «Крузаке»?

– Ага. Мамин, говорил. Но ездил он, мама, по‑моему, за руль вообще не садилась. Он на нём и на дискотеки, и на дачи, и просто так по городу, ночью, погонять. Гаишники его тормозили, он звонил папе, и через десять минут ехал дальше. Я сам пару раз видел, потому что сидел в этот момент в машине. Там ведь не только отцом всё ограничивается. У отца на таком посту и менты на аналогичных постах в друзьях. Все замазаны. Поэтому отмазаться от рядового гаишника – это изи.

Все замазаны… Парень шарит.

Я про обилие нарушений ПДД уже знал от Аркадия. Но одно дело цифра в справке, и совсем другое, когда парень напротив говорит «я сам видел». Цифра лежит на бумаге, а это сидео передо мной и пило каркаде.

– Понятно.

Юра ещё раз отхлебнул каркаде и полез в карман куртки. Достал телефон, «Нокию» из среднего ценового сегмента с потёртыми кнопками, в прозрачном силиконовом чехле с кожаными вставками, тыкнул, включив экран и положил на стол между нами. Экран был повёрнут ко мне.

– Вот. Он мне писал. Кирилл. В тот вечер.

Я не сразу взял телефон. Посмотрел сначала на экран, потом снова на Юру. Он глаз не отвёл, только поджал губы.

– Читайте. Там немного…

Сообщений было три.

Первое, судя по временной метке, пришло вскоре после ДТП. Время наезда я знал наизусть, как номер своего паспорта. Получалась разница в двадцать минут, за которые он успел выкрутить руль обратно на дорогу, уехать и достать телефон.

«Кажется, сбил тёлку какую‑то! Прикинь, Юрбас!».

Я прочитал и перестал слышать кухню, будто кто‑то убавил громкость. Уши заложило от скачка давления. Ложка в стакане с латте стояла неподвижно, и я разглядывал её, потому что смотреть на экран второй раз пока не получалось. Через несколько секунд получилось.

Я снова прочитал строчку. Потом ещё раз, уже медленнее. Буквы никуда не исчезли. Они остались теми же самыми. Должно быть, мне трудно было поверить в увиденное.

Второе сообщение, через некоторое время в тот же день.

«Я бухой и обкуренный. Ахахах! Вот прикол!»

И три жёлтых рожицы с открытыми ртами.

Я почувствовал, как внутри что‑то неприятно провалилось. Не от самого признания. От интонации. Будто человек не только не понимал тяжести того, что сделал, но и считал это событие удачным поводом посмеяться.

Третье, через двадцать минут после второго.

«Лан.:) Пофиг. Батя разрулит, он всегда находит что придумать».

Я положил телефон на стол экраном вверх и убрал руки. Они у меня, оказывается, слегка подрагивали, и я сунул их под стол, на колени. Юра заметил и отвернулся к окну.

На улице шёл обычный городской вечер. Редкие машины проезжали мимо, в кафе звякала посуда. Всё вокруг продолжало существовать так, будто в этих трёх сообщениях не было ничего способного перевернуть человеку жизнь.

Мальчик с папой‑начальником, машина числится на маме, множество нарушений правил дорожного движения. Никто не ждал, что он трезвый ехал в библиотеку.

Максимальный инфантилизм с непониманием личной ответственности за совершаемые действия.

Хуже всего в этих трёх строчках был кураж. Пацан только что размазал человека по тротуару, и первое, что он сделал через несколько минут, это написал знакомому со смайликами, как про удачный прикол. «Ахахах». Собственно, он дословно и сказал: «Вот прикол!». А Лена в это время лежала на Холодильной с пробитым лёгким и сломанной ногой, а он ржал в телефон.

Я где‑то читал, что о человеке лучше всего говорит то, что он делает в первые полчаса после поступка. Кто сказал – забыл, может, сам сейчас и придумал, в этом кафе с медведями. По трём строчкам я Кирилла Иванова уже приговорил, и пересматривать приговор не собирался.

Но приговорил не к убийству, как кто‑то с горячей головой мог бы подумать. За такое можно и присесть на много лет. «За такое» – не в смысле «за такое деяние», а «за такое говно». У которого ещё и отец – высокий начальник, вся семья которого виртуозы в том, чтобы публично строить из себя жертв обстоятельств.

Я поднял взгляд на Юру. Он сидел напротив, сжав ладонями кружку, и выглядел теперь совсем подавленным, больше, чем когда я пришёл. Между нами лежал экран с тремя сообщениями, и я вдруг подумал, что для него эти несколько строк, наверное, уже давно стали чем‑то вроде занозы, которую невозможно достать.