Она потрогала серёжку.

– Ты мне показываешь новую реальность с самого начала, с момента, когда начали… ну это…

Она засмущалась, отвела взгляд вниз. Через пару секунд снова вернулась глазами ко мне.

– Я счастливая, Тём. Прям вся, целиком. Ты не смейся.

– Я не смеюсь.

– И я тебя люблю!

Лена встала из‑за стола, подошла ко мне, обняла, поцеловала. Потом вернулась на своё место.

Я и правда не смеялся. И никакой неловкой паузы у нас не возникло. Она сказала слова о любви искренне, от сердца, независимо от моей ответной реакции. Лена в свои двадцать была достаточно умной девушкой, чтобы не выдумывать поводы для обиды и не провоцировать ссоры.

Она была для меня важная, самая близкая из девушек. Но с моим бэкграундом такие вещи, как любовь, приходят далеко не сразу. Если вообще приходят. Лена об этом, конечно, не догадывалась. Для неё я был просто мужчиной, который очень сдержанный в вопросе чувств на словах.

В любом случае, приятно смотреть на человека, чьё счастье целиком состояло из того, что я придумал и организовал…

Приятно было до неприличия. Сильнее, чем я готов признать вслух.

После ресторана мы шли по кромке воды, босиком, с сандалиями в руках. Вода набегала тёплая, как из‑под крана. Далеко в море стояли огни – рыбаки на кальмара, зелёные лампы над водой.

– Девчонки умрут от зависти, – сказала Лена. – Я им открытку отправлю. Специально местную бумажную, чтоб сильнее злились.

– Ты же говорила, у вас серпентарий.

– Серпентарий, ага. – Она перешагнула набежавшую волну. – Но открытку всё равно отправлю. Пусть пошипят. Просто хочется их подразнить по приколу. Хахаха!

– Ты главное в своих «приколах» сохраняй трезвый ум, Лена, не позволяй им советов в отношении нас с тобой. А то женская зависть – дело такое. Сегодня ты им отправляешь открытку, завтра они плачут и матерят тебя, послезавтра они пытаются промывать тебе мозги, что я «плохой» и у нас с тобой всё «неправильно».

– Я знаю. Прекрасно понимаю, о чём ты говоришь. Со мной такие номера не прокатывают. Если я от другой женщины слышу так называемые «советы» о своей личной жизни – сразу пресекаю это на корню. Марина же тогда мне пыталась про тебя «песни напеть» – сразу же пошла лесом. У неё, кстати, снова новый парень. Уже третий или четвёртый, наверное, за год. Но при этом так и продолжает топить, что ждёт своего Мишу с армии для свадьбы и семьи. Блин, у некоторых девчонок мозги просто отсутствуют! Уже бы бросила в письме этого Мишу и не парила мозги парню!

Мы продолжали идти по кромке воды, словно оказавшись в каком‑то романтическом фильме с каким‑нибудь Ричардом Гиром. Да уж… романтика. Угораздило же меня, хаха!

– А поехали на остров? – сказала Лена уже на набережной, когда мы шли домой по тому же маршруту. – Девчонки на соседних лежаках рассказывали: Ко Лан называется. Его днем хорошо видно с пляжа. Мол, примерно час на пароме, вода прозрачная, кораллы, рыбки полосатые. Красотища! Поехали, а?

– Поехали!

Я сказал это легко. Название кольнуло где‑то глубоко и тут же растворилось – в факелах, в серёжках, в тёплом вечере. Ну остров и остров. Я там даже был когда‑то. Точнее, буду.

Ну или как там правильнее сказать…

На остров Ко Лан мы собрались через день, к девяти утра.

Паром уходил с пирса Бали Хай, в конце той самой Walking Street. Утренняя улица ещё спала после вчерашней ночи: уборщик поливал асфальт из шланга и гнал в решётку конфетти вчерашнего веселья, ставни на барах были закрыты, и мы прошли её насквозь минут за пятнадцать. Лена несла сумку с полотенцами и репетировала «кхоп кхун кха» – спасибо. Получалось через раз, зато каждый раз с поклоном.

У билетной будки висела доска с расписанием, выведенным мелом: туда каждый час, обратно последний в шесть вечера, ходу сорок пять минут. Я купил два билета, нам оторвали корешки от рулона, как в кино из раннего детства.

Паром был деревянный, двухпалубный, синий с белым, борта тёплые от солнца. Билет – двадцать бат. Народу набилось десятков шесть: тайцы с клетчатыми баулами, европейцы с детьми, мороженщик с ящиком на ремне, монах в оранжевом на носу лодки. И конечно же китайцы. Создавалось впечатление, что их тут больше, чем местных жителей.

Мороженщик продал нам два стаканчика кокосового. Лена облизала ложку и начала планировать вслух, загибая пальцы: сначала маску купить прямо на острове, потом смотреть рыбок, потом кушать великолепный обед в теньке, а после снова рыбок.

– Ты со мной поплывёшь?

– Посмотрим.

– Тём. Там же кораллы.

– Ага. Посмотрим, Лен.

Мы сели внизу, у борта, в тени.

Под лавкой напротив, в сетке, лежали спасательные жилеты. Оранжевые, выгоревшие до бледности, стянутые верёвкой. Никто их не брал. Я подумал – и тоже не взял. Взрослый же человек. Негоже бояться.

Какая глупость…

Двигатель затарахтел, пирс «поплыл» назад. Вода в гавани была бирюзовая, дальше пошла синяя. Лена высунула руку за борт и ловила брызги.

Тег послушно подсветил дизель – обороты ровные, температура в норме. Диагностика парома, бесплатно, без регистрации и смс. Я усмехнулся.

Минут десять всё было отлично.

Потом слева прошёл встречный катер среднего размера, и паром качнуло – раз, другой. Палуба накренилась на секунду, на пару градусов, ерунда для любого, кто хоть раз выходил в море. Брызги перелетели через борт и попали мне на губы.

Привкус соли в горле…

Солнце ударило в глаза от воды, и в них будто насыпали песка.

Под палубой что‑то заскрипело – кто‑то двигал пластиковые канистры, обычный хозяйственный звук, каким он и должен был остаться.

Но тело узнало этот скрип раньше, чем успело найти для него безобидное объяснение: скрежет ломающегося пластика, крики, захлёбывающиеся в грохоте волны, паром, кренящийся на бок, тёплая вода, что бьёт в грудь и вышибает остатки сознания…

Бляха…

Артём

Четырнадцатое января прошлого года. Тот же залив, та же вода – маршрут один в один.

Я здесь утонул.

Обычно я вспоминал это одной строкой, скупо, как запись в журнале инцидентов: свалился через паром, Ко Лан, темноту и удар в висок. Строка как строка, я прожил с ней полтора года и почти её не открывал.

Сейчас она развернулась целиком, со звуком, и руки у меня заледенели.

В тридцать три градуса, на солнце, пальцы вдруг стали ледяными. Сердце ударило куда‑то в горло и застучало там мелко и часто. Звуки отъехали – двигатель, европейские дети, вода, всё стало далёким, будто их слушали через подушку, – а палуба под ногами сделалась тонкой, почти бумажной.

Пришла глухая, абсолютная уверенность, без единого сомнения. Сейчас накатит волна и заберёт меня обратно.

В две тысячи двадцать шестой, к пустой квартире и судебным бумагам. Или закинет ещё дальше – в тридцать шестой, про который я не знал вообще ничего. Или, наоборот, отбросит назад, в семьдесят девятый, поставит восемнадцатилетним на остановку без Dornet, без Кита, без Лены, с непониманием, как начинать всё с нуля в работе айтишника.

Но, с другой стороны – и без паскуды Вершининой.

Логики в моих опасениях, должно быть, не было ни грамма. Волны не ходят по расписанию переносов. Если один раз перенесло сюда, это не значит… ничего это не значит. Или значит?

Умом я всё понимал.

Страху было плевать на мой ум.

Дыши, Артём Дорохов.

Четыре секунды вдох. Шесть секунд выдох. Медленно. Психотерапевт из прошлой жизни поставил мне эту технику для снижения возбуждения и расслабления в стрессовых ситуациях, и она вытаскивала всегда.

Вдох сорвался на второй секунде. Горло не брало воздух, как мокрая бумага не берёт чернила.