Разговаривал я честно, без легенд. Здравствуйте, ищу машину, сбили девушку, водитель скрылся, чёрный «Крузер » сотый, битый передок. Если что‑то видели – вот телефон, вознаграждение будет.

Люди реагировали по‑разному. Кто‑то сразу становился серьёзнее, кто‑то начинал задавать вопросы. Когда я говорил про девушку в реанимации, разговор обычно становился короче.

Три раза мне вежливо сказали, что не видели. Один мастер даже посочувствовал, покрутил в руках мою визитку (с моей IT‑компании, они всегда при мне) и сказал:

– Слушай, а ты в Антипино съезди, там кузовной есть, они как раз таких любят.

Я записал адрес…

Артём

В другом сервисе мужчина лет пятидесяти сказал, что чёрный «Крузер» у них действительно был, но целый, приехал менять масло. Потом вспомнил ещё одного, но тот оказался «восьмидесятка». Такие разговоры давали ровно столько надежды, чтобы через полчаса снова её отнять.

А ещё в одном месте сухощавый мужик в спецовке выслушал меня до конца, потом посмотрел куда‑то мне за плечо, прищурился и спросил:

– А вы, собственно, кто?

– Артём я. Её парень.

– Понятно.

Он вытер руки ветошью, бросил её на деревяху и несколько секунд молчал.

– Ничего не видели.

– Точно?

– Точно.

И ушёл в бокс.

Я постоял в воротах, посмотрел ему вслед, потом вышел на улицу. За спиной гудел компрессор, где‑то внутри металлически звякнул инструмент. Обычный рабочий день. Люди ремонтировали машины, меняли масло, ругались на запчасти и собирались домой.

Я сел в машину и записал адрес в блокнот, выделив жирно красным.

Может, он просто не любит, когда чужие ходят по территории и задают вопросы. В этом городе за такое не любят совершенно законно, и на его месте я бы, наверное, тоже сначала поинтересовался, кто я такой и какого чёрта пришёл к нему в бокс.

А может, и не просто. Может, он знает больше, чем говорит.

Доказательством его поведение и прищур не были. Даже намёком толком не были. Просто странная реакция, которую я не захотел забывать.

Отцу Лены я адрес отдал, как и отчёт о проделанной работе по всем остальным. Пусть с ним разговаривают люди, у которых есть удостоверение. У меня нет ни удостоверения, ни права устраивать допросы, а есть только машина, время между больницей и офисом и очень большое желание хоть что‑нибудь сделать руками.

Аркадий, кстати, в тот момент, когда я с ним делился результатом проведённой мной «инспекции» по кузовщикам, посмотрел на меня так…

Так…

По‑отечески…

В больницу привезли корзину цветов.

Здоровую, из белых и кремовых, в плетёной корзине, с оазисом, с лентой – такие делают не в киоске у остановки, а по заказу и с доставкой. Розы, какие‑то мелкие белые цветы между ними, зелень, уложенная так аккуратно, будто каждую веточку измеряли линейкой. От корзины пахло свежей водой, срезанными стеблями и чем‑то сладковатым, почти незаметным под больничным запахом.

Медсестра вынесла её из бокса в предбанник и поставила на подоконник, потому что в бокс цветы приносить нельзя. Там человек лежит под мониторами, вокруг аппаратура, трубки, стерильность, постоянные измерения, и ей эти цветы примерно как мне сейчас концерт Киркорова.

Мы с Аркадием, кстати, ничего не покупали пока. Ни он, ни я. Как‑то само собой было понятно, что цветы будут потом, когда будет кому смотреть.

В корзине лежала карточка. Плотная, кремовая, с типографским текстом и с одной строчкой от руки:

«Елене – скорейшего выздоровления. Держитесь. В. И. Тарханов».

И под карточкой, аккуратно вложенная, визитка. Новая, более дорогая по дизайну и материалу, чем предыдущая версия.

Я стоял с этой карточкой в руках минут двадцать и честно не мог решить, что это.

Версия первая: воспитание. Человек работает в этом городе, узнал из новостей, что у контрагента, с которым он полгода вёл переговоры, девушка в реанимации, – и прислал цветы. Так делают. Так делают именно те, кого учили, что в приличном обществе на несчастье реагируют жестом, а не молчанием. Он и в переговорах ни разу не хамил, ни разу не повысил голос и ни разу не сказал прямой гадости. Всегда был, в принципе, корректен и спокоен. Из тех людей, после разговора с которыми трудно вспомнить хоть одну конкретную фразу, на которую можно было бы обидеться. Если только не считать весь фон.

Версия вторая: напоминание.

«Мы про вас помним. Мы знаем, как её зовут. Мы знаем, где она лежит. Кстати, вот вам мой номер, разговор ведь не закончен».

Версия третья, плешивая и крайне неприятная: мы тут ни при чём.

«Возможно, вы думаете на нас и хотели бы нас повесить, но это не мы. Мы тут не при делах. Да и вообще – попробуй докажи!»

Я посмотрел на визитку ещё раз. Маленький прямоугольник плотного картона, имя, должность, телефон. Ничего угрожающего. Даже наоборот – всё очень прилично.

Никакой ясности. Что хочешь, то и думай. Это было поганое чувство…

Попробуй предъявить человеку за цветы. А вдруг он не имеет отношения к этому ДТП? Мезенцев для меня был относительно новым персонажем в жизни. Я не знал, где у него проходит красная линия… и есть ли она у него вообще. Не было пока чёткого представления ни про него, ни про Вершинину. Моя помощь следствию в числе прочего и помогала мне приблизиться к ответам на эти вопросы.

Я убрал карточку в карман, визитку тоже. Выбрасывать не стал.

Аркадий на корзину посмотрел, прочитал имя и повернулся ко мне.

– Это кто?

– Представитель екатеринбургского холдинга. Несколько месяцев настойчиво уговаривал меня продать долю в бизнесе. Типа «добродушный инвестор». Я отказал. Он не с того начал. Сначала показал себя с грязной стороны, думал, что я не узнаю. А потом прислал гонца с караваем. Вот этого, что подписался и чья визитка лежала. И получил от ворот поворот.

Он посмотрел на меня внимательно, потом снова на карточку.

– Они обиделись?

– Формально нет. Просто с августа у меня пожарные, трудовая, налоговая, аренда и оператор связи, который вдруг разучился протянуть линию. Давление через административный ресурс и коррупцию.

Аркадий кивнул. Медленно. Лицо у него осталось таким же спокойным, только взгляд стал жёстче.

– В целом – обычная ситуация. Я и сам с такими кренделями сталкивался. Если не считать тот факт, при каких обстоятельствах Лена получила эту корзину цветов. Артём, – строго сказал он. – Вы это следователю сказали? Про ваши трения с екатеринбургским бизнесменом, после которых последовала авария?

– Сказал. Он записал.

Я помолчал, глядя на корзину.

– Аркадий, я вам скажу честно, чтобы потом не было вопросов. Я про эту версию думаю каждый день. И каждый день я себя за неё бью по рукам. Потому что у меня, кроме злости, ничего нет. А когда у человека нет данных, но есть злость, он начинает строить красивые и удобные схемы и потом в них влюбляется.

Аркадий некоторое время молчал.

– Проходили?

– Да, Артём, проходил.

Он снова посмотрел на цветы. Белые лепестки, кремовые бутоны, аккуратная зелень. Очень мирная корзина.

– Правильно думаете, – сказал он наконец. – И думать не переставайте.

Я посмотрел на него.

– В смысле?

– В смысле, что злость вам сейчас мешать не должна. Но и голову выключать тоже не надо. Нужно стараться вспомнить любые детали, которые могут помочь расследованию. Хотя может оказаться и так, что это кто‑то, о ком мы бы совсем не подумали. Мы этого не знаем.

Он помолчал и добавил.

– Что касается меня, то у меня по бизнесу не было никаких недопониманий за последние годы. Насколько я помню…

За стеклом бокса тихо пищал монитор. В коридоре кто‑то прошёл, шурша бахилами, и дверь снова закрылась.