В кузове всё было уложено вперемешку, но бабушка несколько раз тщательно проверила, хорошо ли закрепили коробки. Я уже хотела сказать, что они никуда не денутся, но промолчала. Пусть проверит. Ей сейчас было важно хоть что‑нибудь контролировать самой.

В новой квартире Кузя долго ходил из комнаты в комнату. Обнюхал каждый угол, заглянул на кухню, потом вернулся в коридор и снова пошёл по кругу. Бабушка сетовала, что он всё истопчет, и сразу же начала искать, куда поставить ему воду. Я подсказала, что на кухне.

Я таскала вещи вместе со всеми и думала, что теперь хотя бы могу видеть их обоих хоть каждую неделю. На этом месте полагалось почувствовать облегчение. Однако, у меня только ныли руки, а в голове крутилось, что я забыла купить продукты себе домой. Ещё, кстати, нужно было купить Сашке школьные принадлежности, закончить с оформлением продажи домов. А‑а‑ай… столько суеты… Я мысленно складывала эти дела в один список.

Закончив с переездом, я заплатила мужикам за работу, поблагодарила их и добавила денег на топливо на обратную дорогу в Зажопинск.

Марина

В супермаркет я заехала уже одна. Решила купить еды им домой и себе. Взяла тележку, положила в неё чёрный хлеб и молоко. У полки с консервами остановилась, пытаясь вспомнить, что собиралась готовить бабушка.

Я держала жестяную банку горошка и читала этикетку. Потом поставила её обратно, взяла соседнюю. Я достала телефон. Хотела позвонить и уточнить, что ещё взять к ним домой.

Палец уже лежал на кнопке, когда я поняла, кому собираюсь звонить. Маме…

Банка выскользнула из другой руки. Ударилась о край тележки и упала на пол. Я присела за ней, но подняться сразу не смогла. Пришлось опереться рукой о нижнюю полку.

За мной остановилась чужая тележка. Женщина спросила, всё ли со мной хорошо. Я кивнула, подняла банку и встала. Колени дрожали, будто я долго сидела на корточках.

Я поставила банку обратно в тележку и несколько секунд просто стояла, держась за ручку. Женщина ещё немного посмотрела на меня, потом осторожно объехала. Я даже не заметила, куда она уехала.

Мама умерла. Я стояла возле гроба. Уговаривала бабушку уехать и покупала им квартиру. А теперь держала в магазине помятую банку и хотела, чтобы мама сказала, что ещё взять. Мне нужно было услышать её голос. Можно про любую ерунду. Пусть спросит, поела ли я, и начнёт объяснять, что одними перекусами жить нельзя. Я даже не стану спорить.

От этой совершенно сюрреалистичной мысли меня пробило до жути сильно.

Я смотрела в телефон, пока экран не погас.

Маме я звонила лишь между делами, редко, при этом иногда отвечала торопливо. Когда она приглашала приехать, я начинала объяснять, сколько у меня работы. Она соглашалась. Я слышала это согласие и спокойно возвращалась к своим занятиям. Она никогда не устраивала сцен. Не говорила, что я плохая дочь. Не требовала бросить всё и приехать. Просто соглашалась…

Я ведь всё время считала, что у меня есть куда приехать. Можно месяцами заниматься своим порталом, а потом заказать такси и оказаться на той кухне. Мама начнёт хлопотать, отец подвинет ко мне тарелку. Моё место за столом останется свободным, сколько бы я ни пропадала. Всё потом, потом…

Я умом прекрасно понимала, что родители стареют и могут умереть в любой момент. Да любой может умереть в любой момент – даже дети до шести месяцев, вот, умирают от синдрома внезапной детской смерти. Сама уже успела умереть однажды, опыт имеется. Только собиралась я после этого жить долго и успеть всё, что раньше не получилось. Родители в этих планах тоже почему‑то должны были подождать.

Я даже не заметила, как по щеке покатилась первая слеза. Смахнула её тыльной стороной ладони и оглянулась, словно кто‑то мог поймать меня на этом.

Я пыталась вспомнить последний разговор с мамой. Вспоминались мои ответы про работу и её просьба беречь себя. Мне хотелось найти там что‑нибудь ещё, задержаться на подробности, которую тогда пропустила. В голове было столько разговоров с совершенно посторонними людьми. Я помнила, кто на что обиделся, какие слова стоило подобрать, чтобы человек согласился. А мамины вопросы прослушивала, поглядывая на часы… Потому что постоянно была занята, спешила куда‑то.

Теперь я даже не могла вспомнить, чем именно она закончила разговор. Наверное, сказала что‑нибудь хорошее. От этой мысли стало совсем плохо.

Вроде чисто технически мама та мне была не настоящей мамой, но… ощущалось всё по‑настоящему… Из‑за её личности, из‑за того, как она относилась ко мне эти полтора года, чуть больше. Я‑то для неё была всё той же Мариной Вершининой, а она для меня стала новой мамой на полтора года…

И за эти полтора года я успела привыкнуть к тому, что у меня есть нормальная, адекватная, вменяемая мама. Но всё резко оборвалось…

Ещё и отец…

Я потянула носом… Покатилась слеза…

Потом ещё одна. Я сжала губы, пытаясь остановить их, и почувствовала, как подбородок начинает дрожать.

Из сумки торчал платок, но достать его было трудно, потому что рукой я всё ещё сжимала телефон. Пришлось положить его в тележку и расстегнуть сумку обеими руками.

Мимо шли люди. Кто‑то задерживал взгляд. Сейчас мне хотелось только высморкаться, чтобы перестать дышать ртом.

Платок оказался влажным… Я приложила его к лицу и почувствовала, что начинаю обильно плакать. Плечи дёргались, и банку в тележке было видно плохо.

Я стояла возле полки, прижав платок к лицу, и старалась дышать тише. Не получалось. Слёзы текли сами, нос заложило, в горле стоял комок. Я вытерла щёки, но через несколько секунд они снова стали мокрыми.

Я вдруг вспомнила, как мама поправляла мне воротник перед тем отъездом. Совершенно обычное движение. Пальцы поправили ткань, она что‑то сказала, я, кажется, ответила. Тогда я уже думала о дороге.

Теперь именно это движение почему‑то не выходило из головы.

Постояла ещё немного у полки, пытаясь успокоиться. Мне почему‑то казалось, что надо суметь закончить покупки. Довести это до конца.

Телефон зазвонил среди продуктов. Я испугалась и схватила его слишком быстро. На экране было имя Сашки. Я купила ему простецкий телефон Nokia 2310 в желтом корпусе и вставила туда сим‑карту, оформленную на себя. Для связи. Строго‑настрого сказала – беречь. Не терять и не ломать, иначе последуют санкции.

Мягко говоря, далеко не каждый школьник две тысячи шестого года имел личный мобильник. Но неординарная ситуация требовала неординарных решений.

– Марин, бабушка спрашивает, ты скоро? Ты собиралась нам продуктов прикупить.

Я прижала платок к носу, сглотнула.

– Скоро. В магазине я.

Голос прозвучал хрипло. Я надеялась, что он ничего не заметит.

– Хлеб возьми чёрный. И она спрашивает, ты с нами будешь есть?

Я посмотрела на чёрный хлеб в тележке.

В горле снова встал комок.

– Буду, Саш. Ага… Скоро приеду.

Он отключился. Я ещё немного подержала телефон возле уха, потом убрала в сумку.

Банку поменяла на целую. Выбрала первую попавшуюся, насобирала ещё необходимых продуктов и пошла к кассе. Вернее, не пошла, а поплелась, поникнув в пол…

Ринат приехал ко мне домой после переселения бабушки с братом, через пару дней. Заранее я его не звала. Открыла дверь, увидела пакеты с едой и отступила, чтобы он вошёл.

– Ты опять ничего не ешь? Судя по твоему истощённому виду, – спросил он вместо приветствия.

– Ем.

Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Видимо, не поверил.

Он разулся, прошёл на кухню. Достал еду и начал раскладывать её на столе. Я достала тарелки.

Ринат ничего не спрашивал. Я села рядом и сама рассказала, что Сашка забрал шахматы, а кошка теперь ищет бабушку по квартире, мяукает. Всякие несущественные мелочи. О существенном говорилось как‑то тяжело. Он слушал, иногда кивал.