Доказать состояние нечем. Никак. Вообще.

Можно было предполагать. Можно было строить версии, вспоминать его предыдущие нарушения и пытаться понять, зачем он наехал и зачем уехал. Но предположение не превращается в доказательство только потому, что оно хорошо ложится на картину. Меня ничего не связывало с той семьёй.

– Ему кто‑то очень грамотно объяснил, что делать. Например, адвокат, – сказал Аркадий. – Первые сутки он был занят тем, что не был найден.

– Аркадий, вы назвали фамилию и я вам скажу, что меня с этой семьёй вообще ничего не связывает. А вас?

– Тоже ничего общего. Кроме, может, общих знакомых с Ивановым‑старшим. У Кати тоже нет никаких связей с ними.

– Значит, это не может быть заказухой, чтобы насолить вам или мне. Тогда что это вообще было?

Я был в замешательстве.

– Артём, я не следователь, не могу сказать наверняка. Но, по логике вещей, это могла быть частичная неисправность автомобиля. Каким‑то образом он всё‑таки уехал. Может обдолбанный был, или пьяный. Либо он как‑то раньше пересекался с Леной и месть за что‑то. Либо…

– Либо он хладнокровный психопат, который решил выйти на охоту? Как Тед Банди?

– Типа того.

Повисла секундная пауза…

– Кстати, Артём, чтобы ты знал, Кириллу Иванову, избрали подписку о невыезде. На два месяца, – сказал Аркадий. – И знаешь, меня немного смутило, как всё это прошло.

– Почему?

– Зыков мог ходатайствовать о заключении под стражу. У него основания были. ДТП с тяжёлыми последствиями, оставление места происшествия, несколько недель фактического отсутствия. Плюс парень за последний год больше сотни раз попадался на нарушениях ПДД. Не единичные штрафы, а постоянная история.

Аркадий ненадолго замолчал.

– Но Зыков этого не сделал. Такое ощущение, что даже не попытался. Подписка – и домой жевать мамины пирожки.

Он сказал это без нажима, скорее задумчиво, будто сам ещё не решил, насколько серьёзно стоит относиться к этому обстоятельству.

– Может, законных оснований для СИЗО ему показалось недостаточно, – сказал я.

– Может, – согласился Аркадий. – А может, причина в другом. Я пока ничего не утверждаю. Но когда следователь в такой ситуации выбирает самое мягкое из возможных решений, я начинаю задавать себе вопросы. И тебе стоило бы.

Мы завершили разговор. Я сидел в машине у обочины, смотрел на дворники, которые размазывали грязь по стеклу, которое я пытался отмыть незамерзайкой через жиклёры, и чувствовал, как во мне меняется температура.

Всё это время я был раздавленным. Это было горе, тупое и бесформенное, с ним ничего нельзя было делать, только терпеть.

А теперь у горя появилась фамилия, возраст и адрес обучения. И вместо ямы внутри у меня встала совершенно спокойная холодная злость.

Злость, с которой я умею работать.

Версию номер один семья Ивановых выкатила уже через два дня.

Она была красивая и почти трогательная. Машину повело. Неисправность рулевого управления либо тормозной системы, автомобиль стал неуправляем, вынесло на тротуар. Мальчик испугался, мальчик молодой, мальчик в шоке уехал, а потом сам пришёл, раскаялся, и вообще семья глубоко скорбит и готова оказать пострадавшей всю необходимую помощь.

Формулировка была рассчитана хорошо. В ней не было ни злого умысла, ни наглости, ни даже попытки оправдаться. Просто трагическое стечение обстоятельств. Железо подвело, молодой человек испугался, потом одумался. А семья готова помочь.

Я это услышал от Аркадия в палатном коридоре.

Он сидел на стуле у окна, держа в руках бумажный стаканчик с давно остывшим кофе. Говорил негромко, почти монотонно, будто пересказывал не чужую версию произошедшего, а содержимое какого‑то документа.

– Помощь… – сказал он.

Он произнёс это с очень злым выражением, и я подумал, что не хотел бы оказаться человеком, к которому он однажды придёт разговаривать «по фактам».

– Аркадий, у неисправности есть железо, – сказал я. – Железо не врёт. Тяга либо целая, либо нет. Шланг либо порван, либо нет.

Я говорил спокойно, но внутри меня уже начинало отпускать то тупое оцепенение, в котором я прожил последние дни. Когда человек не знает, что произошло, мозг цепляется за любую версию. Даже за такую, которая выглядит слишком удобной.

– Я примерно об этом же и подумал.

– Кто смотрел машину?

Аркадий усмехнулся одним уголком рта.

– В том‑то и дело. Смотрели «специалисты », которых нашла та сторона.

Саркастические кавычки в его голосе были слышнее самих слов.

– Тогда нужно смотреть заново. Официально.

Он посмотрел на меня.

– Уже, Артём. Я вчера съездил к дилеру. К официальному дилеру. Я, кстати, знаком с его исполнительным директором. Не закадычные друзья, но достаточно знакомы, чтобы он сразу подключился к решению проблемы. Тем более, это касалось не только моих интересов, но и его.

Дилерский центр «Тойоты» в городе был один, и им эта история очень не понравилась. Из‑за формулировки.

Когда по городу расползается слух, что большой дорогой японский внедорожник сам собой вылетел на тротуар и сбил девушку, потому что у него отказало рулевое или тормоза, – это перестаёт быть делом одной семьи. Это становится вопросом к марке.

Если у дилера завтра кто‑нибудь спросит, действительно ли у этой модели может отказать рулевое управление и машина сама уйти с дороги, ответить «нет» на фоне слухов будет безосновательно. Нужно посмотреть конкретный автомобиль и зафиксировать результат так, чтобы потом никто не мог сказать, будто сервис просто отмахнулся.

Экспертизу автомобиля они сделали. Бесплатно, официально, с фотофиксацией, с описанием узлов и с подписями двух инженеров. Если сказать точнее, это была не судебная экспертиза в процессуальном смысле, а официальная техническая проверка автомобиля дилерским центром. Но для первоначальной проверки версии этого было более чем достаточно.

Вывод занимал полстраницы, а сводился к одной фразе. Рулевое управление и тормозная система на момент осмотра исправны, следов эксплуатационных отказов, разрушений и свежих замен не обнаружено, характер скрытых повреждений передней части соответствует наезду на препятствие.

Самое важное здесь было «на момент осмотра». Машину не разбирали до последнего болта и не пытались установить всю историю её движения задним числом. Они зафиксировали состояние тех узлов, на которые ссылалась семья, и ничего, что могло бы подтвердить внезапный отказ рулевого или тормозов, не нашли. А что касается «скрытых повреждений» – это потому, что, естественно, внешний лоск автомобилю семья Ивановых за время, прошедшее с момента ДТП, уже давно навела.

Для красивой версии Ивановых заключения от «Тойоты» оказалось достаточно, чтобы она начала рассыпаться!

Артём

Заключение легло к Аркадию на стол. Затем дилер выложил его сам, без нас, на информационном стенде в клиентской зоне и разослал в две городские редакции. «Официальный дилер опроверг версию о технической неисправности автомобиля, участвовавшего в наезде на пешехода на улице Холодильной».

Это тоже было понятно. Дилеру не требовалось становиться участником чужого уголовного дела. Ему требовалось зафиксировать собственную позицию: конкретный автомобиль проверен, заявленная неисправность не подтверждена.

А параллельно, как мне потом рассказал Аркадий, юрист центра съездил к Ивановым и очень вежливо, но в то же время убедительно, объяснил, что распространение сведений о технической неисправности автомобиля, не подтверждённых заводской и дилерской проверкой, может нанести ущерб деловой репутации производителя и дилера. Говорил он, судя по всему, спокойно. Без угроз, без повышенного голоса. Просто перечислил возможные последствия, включая судебное требование об опровержении и возмещении доказанных убытков.