Что‑то во мне отзывалось на эту простую любовь глухой, необъяснимой болью. Будто где‑то на дне, под слоями забытого, лежало сравнение, которое я пока не могла достать целиком. Мелькало: другая мать, озлобленная, вечно недовольная, манипулятивная, скользкая, разговоры по телефону раз в полгода, кончающиеся взаимными упрёками и брошенной трубкой. Потому что с ней невозможно было поговорить ни на одну мало‑мальски значимую тему по существу. Женщина, которой я всё время что‑то была должна и никогда не могла угодить. Тиран – кажется такое справедливое слово применяется к подобным матерям. Вовсе не эта, простая, обычная, без загонов и требований, с бульончиком и молитвами, а другая, из… непонятно откуда… холодная, колючая, неприятная. Я не знала, как всё это объяснить… Может, это отпечался в душе сюжет какого‑то романа или фильма, или… не знала я пока. Но что‑то такое чувствовалось.

Я отложила снимки в сторону, а, точнее – собрала и аккуратно убрала в тумбочку. Голова гудела, но теперь не только от травмы. Есть вещи, которые болят отдельно от травмированной головы.

На следующий день днём заявилась Жанна.

Кто такая Жанна, я узнала ровно в ту секунду, когда она ввалилась в палату – шумная, с румяными щеками, с упаковочной сеткой мандаринов в одной руке и пакетом печенья в другой, – и обрушила на меня поток слов прежде, чем успела дойти до стула.

– Маринка, ну ты даёшь, подруга! Я как узнала – так и села с банкой пива в руке, честное слово. Мне Олеся звонит, говорит, на тебя напали, ты в больнице лежишь уже три недели. Не маньячество или грабёж, а именно – напали, чтобы побить. Я ей – да ты гонишь, родная, какой ещё нафиг – напали, кому она нужна. А она – нет, Жанн, серьёзно, всё серьёзно. И вот вроде теперь стало подоступнее с посещениями. Ну я и рванула к тебе. Не сразу, правда… Но сразу, как смогла. Как ты вообще, живая? Выглядишь‑то ничего, я, честно, думала хуже увижу, приготовилась уже реветь.

Она плюхнулась на стул, вывалила мандарины и печенье на соседний стул, и понеслось.

Над её головой пятно мигнуло тёпло‑зелёным, почти чисто, без обычных помех, и я успела выхватить обрывок – [Радость: искр…], [Простота: неподде…] – прежде чем в виске стрельнуло знакомой иголкой и надпись растаяла. Хоть что‑то честное. Значит, девушка и вправду искренне рада, что я не померла. Уже неплохо, уже плюс ей в карму.

Я честно предупредила её, что не помню ни её, ни кого другого, себя вот только вспомнила пока, но поверхностно лишь – доктор советовал не притворяться, не изображать узнавание, это только путает и мозг, и людей. Жанна на секунду опешила, заморгала, а потом махнула левой рукой с облупившимся лаком на ногтях. Потом я бросила взгляд на парвую – то же самое.

– Да и ладно! Вспомнишь ещё, куда денешься. Я тебе тогда сама всё расскажу по десятому кругу, кто есть кто, что было. Мы ж с тобой в одной хате жили в студенчестве, снимали на двоих, забыла? Ну да, забыла, тьфу ты, что я спрашиваю! В общем, подруги мы с тобой были не разлей вода. Ну и есть, наверное, чего уж…

Подруги, не разлей вода, жили вместе: то есть, она в прошлом из того же круга, что и я, и Олеся, которая со свитером наизнанку. Но выглядит постарше, какая‑то… потрёпанная. Хмм…

И она принялась рассказывать. Про свою жизнь, в основном, потому что моя ей была неизвестна не меньше, чем мне самой. Про какого‑то парня после предыдущего парня, который то ли есть у неё, то ли уже нет, то ли будет. Про работу, которую не любит. Про новую соседку по квартире, которая «колхозница», плохо с личной гигиеной – не съехала после того, как я переехала, решила всё‑таки остаться и взяла девушку на подселение, студентку из нашего прошлого ВУЗа. Про то, как подорожали сапоги, сумки и блузки.

– Биркин… – задумчиво молвила я.

– Чего, Марин?

– Не знаю, просто слово в голову пришло. Продолжай.

Ну она и продолжила – про то, как ей нахамила кондукторша в маршрутке. Я слушала вполуха, кивала в нужных местах, вставляла «да ты что» и «ну надо же», и постепенно до меня доходило, что Жанна – человек хороший, тёплый и звонко, до донышка, пустой. Её жизнь была маленькой и уютной, как спичечный коробок, и рассказывать о ней можно было часами, ничего при этом толком не рассказав. Ещё и депрессивностью веяло.

Я не помнила эту девушку ни лицом, ни именем, но чувствовала где‑то под рёбрами, что…

Артём

А ещё через пару вечеров я наконец снял свой первый ролик для канала.

Забрал камеру и штатив, повертел в руках. Простенькая камера, не IMAX MSM 9802, хаха, но для две тысячи шестого сойдёт. С работы прихватил по мелочи всё, чего не хватало для съёмки. Кстати, я ведь ещё и прикупил пару недорогих компактных студийных осветителей заблаговременно под это дело. Свет они давали вполне приличный, особенно через белый рассеиватель. Не профессиональная студия, конечно, но лицо больше не превращалось в набор резких теней.

С кадром тоже пришлось немного повозиться. Камеру установил так, чтобы чувствовалось свободное пространство. В глубине комнаты включил обычную настольную лампу с тёплым абажуром, чтобы фон выглядел живее и уютнее. На полках стеллажа на заднем плане вперемешку стояли книги по программированию, компьютерным сетям и архитектуре процессоров, потрёпанные тома Стругацких, «Государь» Макиавелли, «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд, «1984» и «Скотный двор» Оруэлла, несколько книг по экономике и истории. Между ними лежали старые материнские платы, процессоры, коробки от комплектующих и пара аккуратно собранных моделей. Рабочий кабинет человека, которому одинаково интересны компьютеры, книги и то, как устроен мир.

Сел, посмотрел в объектив – и завис.

Вот тут началось цирковое представление. Оказалось, говорить на камеру, изображая молодого парня, который якобы недавно начал профессионально заниматься компьютерами, гораздо сложнее, чем выступать перед партнёрами или проводить совещание с подчинёнными. Меня то и дело сносило в привычный лекторский тон. Каждая фраза звучала так, будто я сейчас открою презентацию и начну докладывать различные показатели. Приходилось постоянно себя одёргивать, упрощать речь, вставлять обычные человеческие «ну», «вот», «короче», «смотрите», чтобы не звучать скучным профессором.

Первый дубль получился слишком правильным. Второй я сам загубил – начал следить за каждым словом, сбился, несколько раз запнулся и окончательно потерял мысль. Забавно. Перед живыми людьми чувствовал себя спокойно, а тут сидел один в комнате перед объективом камеры и вдруг понял, что совершенно не умею разговаривать с бездушным куском стекла.

– Так, Артём, спокойно, – сказал я вслух самому себе и усмехнулся. – Это просто камера. Она не кусается.

Третий дубль наконец пошёл живее. Для первого ролика я выбрал тему из моего плана, который я до этого набросал: «Компьютер тормозит. Пять причин, которые можно исправить самому ». Почти у каждого второго через несколько месяцев после покупки компьютер начинал еле шевелиться. Люди ругали Windows, хотя чаще всего сами успевали забить автозагрузку десятком ненужных программ, поставить всякую ерунду из журналов с дисками, завалить рабочий стол ярлыками или подолгу не проводить даже самую элементарную чистку системы. Именно об этом я и рассказывал, используя свой ноутбук – без умных слов, показывая всё буквально на пальцах. Что можно сделать самому за полчаса и не платить мастеру, который возьмёт деньги за пять минут работы.

Записал минут около восьми, отсмотрел материал. Ну… кривовато местами, где‑то слишком быстро говорил, где‑то взгляд убегал в сторону, но в целом получилось живо. Не диктор с телевидения, а обычный парень, который решил поделиться тем, что знает.

Монтаж пока не требовал никаких подвигов… Как и планировал, возьму Pinnacle Studio, вырежу неудачные паузы, склейки, поставлю простенькую заставку с названием канала – и хватит. До времени красивых перебивок, анимаций и цветокоррекции ещё далеко. Пока люди скорее удивятся самому факту, что кто‑то бесплатно и по‑человечески объясняет вещи, за которые компьютерные мастера обычно дерут деньги в три шкуры.