Знал лишь, что всё в руках врачей сейчас.

Вернулся, сел.

– Аркадий, я хочу помочь. Но не знаю как. Скажите, чем я могу быть полезен?

– Чем? – Он задумчиво переспросил и на несколько секунд замолчал. – Да особо ничем, Артём. Тут все всё делают. Врачи занимаются своим делом, мы своим. Сейчас главное – чтобы она пережила эту ночь.

– Ну, я могу привезти консультанта из Москвы. Не знаю… Нейрохирурга. Не завтра, но послезавтра он будет здесь. Я могу оплатить палату, лекарства, любые препараты, которых тут нет. Я могу договориться о транспортировке, когда её можно будет везти. Если понадобится оборудование или что‑то ещё – только скажите.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Посмотрел на меня прямо и внимательно.

– Деньги есть, – сказал он спокойно. – У меня, Артём, деньги есть. И связи есть. И москвича я, если надо, завтра к утру привезу, а не послезавтра.

– Понял.

– Не обижайтесь. У Лены будет лучшая медпомощь, какую мы сможем ей обеспечить. Если понадобится специалист, его найдём. Если понадобится лекарство – привезём.

– Не‑не, всё нормально, без обид. Я просто выложил на стол всё, что у меня есть. Больше у меня ничего нет.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь реанимации. Потом положил свою ладонь мне на плечо и один раз сжал.

– Есть, – сказал он. – Вы бросили всё и сразу же приехали сюда, к Лене. Вы начали думать, чем можете помочь. Это о многом говорит. И мне этого достаточно.

Я кивнул и снова посмотрел на дверь.

За ней сейчас была Лена. Врачи что‑то делали, скальпель, операция, кровь, приборы показывали какие‑то цифры, кто‑то ходил по коридору, открывал шкафы, менял лекарства. А мы сидели здесь, в ожидании…

Мы просидели так до позднего вечера.

* * *

Врач наконец вышел. Мужчина лет сорока в зелёном хирургическом костюме, в белой шапочке, сдвинутой на затылок, и с очень усталыми глазами. На лице остались следы от маски. Аркадий поднялся, я тоже.

– Динамики нет, – сказал врач. – Это сейчас нормально. Гемодинамика держится, давление стабильное. Лёгкое расправляется, дренаж работает. Ребра зафиксировали. Кровопотерю компенсировали, гемоглобин контролируем. Перелом бедра серьёзный, но непосредственно сейчас он не главная проблема.

Он говорил спокойно, короткими фразами; чувствовалось, что он уже неоднократно произносил одно и то же родственникам разных пациентов. Скорее всего, так и было.

– С головой что? – спросил Аркадий.

– Отёк есть. На данный момент без отрицательной динамики. Дальше будем смотреть по состоянию и контрольным исследованиям. Первые двое‑трое суток самые важные.

– Операция на бедре когда?

– Когда позволит общее состояние. Сейчас сначала голова, дыхание и кровообращение. Кость никуда не денется.

Екатерина всё это время сидела рядом, сцепив пальцы крепко. Видимо, от стресса, она чувствовала слабость в ногах.

– Она людей слышит? – спросила тревожно она.

Врач посмотрел на неё и немного помедлил.

– Не знаю. Честно – не знаю. При таком состоянии мы не можем сказать, что она воспринимает происходящее. Некоторые потом рассказывают, что слышали голоса. Но рассчитывать на это как на факт нельзя.

– А пустить? – Катя быстро поднялась и схватилась за его рукав. Аркадий придерживал её. – Хоть на минуту, я не буду ничего, я просто…

– Ночью нет. Завтра поговорим с заведующим. – Он аккуратно вынул рукав. – Идите домой, поспите. Смысла сидеть тут всю ночь нет. Утром будете нужны.

Он ещё раз посмотрел на Аркадия, коротко кивнул и ушёл. Дверь съела его вместе со светом из‑за неё.

Марина

Про Лену в редакции узнали быстро.

Принесла новость Маша, в общий зал. Она сидела за стойкой приёмной, а небольшой телевизор на стене работал у неё фоном на местных новостях, негромко, чтобы не мешать редакции работать. Так было мною заведено в обязанности секретаря: телевизор включали именно для того, чтобы в редакции постоянно слышали, чем живёт город. Хотя у меня и было расследовательское издание, но что такое журналистское расследование, по сути своей? Выяснение причин. А следствие этих причин как раз у ежедневных новостников. Откуда и, в числе прочих источников, можно «брать» новые темы.

– Девочки, там девушку молодую на Холодильной сбили. Шла по тротуару. Джип какой‑то, водитель скрылся с места происшествия. Врачи борются за жизнь, она в реанимации.

Света и Олеся оторвались от работы.

– Когда? – спросила Олеся.

– Сегодня. Сейчас в новостях сказали. Около двадцати лет девушке.

– Конкретика? – добавила Света.

Я перестала читать лежавшую передо мной бумагу, дверь кабинета была открыта, слышала их разговор.

– Да нет там пока особо никакой конкретики. Сказали, что по информации от неназванных источников, девушка может быть дочерью крупного бизнесмена Макеева, совладельца и директора крупной региональной логистической компании… как её… а, «Северная логистическая компания».

– Охренеть! Не заказуха ли это, девочки? – с неподдельным шоком перебила Олеся.

– Блииин… в страшные времена живём… – испуганно сказала Света.

Маша продолжила.

– Непонятно пока ничего толком. Так вот, сказали, что девушка, возможно, дочь Макеева, единственный его ребёнок, и по совместительству девушка Дорохова. Ну того, который Dornet создал.

– Чего‑чего, Маш? – спросила уже я. – Девушка Дорохова?

– Ага. Так сказали.

Света медленно выдохнула.

– Вот же чёрт. Я его ролики на YouTube канале смотрела, – сказала она. – Вернее, не столько я, сколько мой отец. Он по ним компьютер чистил, от пыли. Сидел с пылесосом, довольный, как слон. Нормальный парень, спокойно всё объясняет, без этого вот принижения «вы, чайники».

– Про машину ничего не известно? Про водителя? – спросила Олеся.

– Ну то, что джип. Тёмный. Номера грязью заляпаны. Водитель скрылся. Всё, что пока знают. Ищут.

– Вот сволочь, – сказала Света. – Девушку сбил и просто уехал.

– Бедная девочка. Двадцать лет всего… – со вздохом сказала Олеся.

– Просто для уточнения, мы же о таком не пишем… – Маша задумалась. – Или пишем, если речь про личную жизнь известного человека? А Дорохов всё‑таки известный. Dornet у него весь город знает. Да и Макеев – шишка.

– Нет, про такой уровень людей не пишем – про региональный. Да и главное всё же, что формат уж сильно не наш, – спокойно сказала Олеся. – Верно, Марин?

– Ага, – ответила я, продолжая наблюдать за их беседой из своего кабинета. – А вот если за тем, кто сбил и скрылся стоит интересная история, уже можно расследовать и написать. Скорее даже – нужно. Или если это была заказуха. Олеся, короче, держи руку на пульсе по этой истории с девушкой.

– Поняла, Марин.

Олеся посмотрела на меня, и над ней всплыло [Сочувствие: искреннее]. Висок отозвался коротким уколом, я поморщилась и погасила метку.

Они ещё немного поговорили о том, что слышали в новостях, и постепенно вернулись к работе. Я слушала их из своего кабинета через открытую дверь, не вставая, периодически поглядывая в окно.

Молодая девушка, двадцать лет, шла себе по тротуару, никого не трогала. Ни при чём вообще. У неё родители, парень. Институт или работа – не знаю, что там у нее. В общем, своя рутинная жизнь. В реанимации. То есть, может не выжить. И тогда вся эта рутинная конструкция схлопнется. Любой нормальный человек в этот момент чувствует холод под рёбрами и думает, что мир устроен несправедливо.

Но…

Я встала, подошла к окну и обнаружила, что размышляю совсем о другом.

Я думала, что Дорохова сейчас, должно быть, нет в его кабинете.

Что человек, который уже не первый день аккуратно раскладывает мои комментарии по табличкам и ищет закономерности, вероятно, сейчас сидит в больничном коридоре и не думает ни про меня, ни про канал, ни про мониторинг.